Ага, ага, явление твоему Феомиду было. Узрел он и прозрел, в рот ему ноги. Да если бы было, то... Это ещё кто как отреагирует. Вот жил у нас во дворе Пашка. Хотя почему жил-то? Сейчас тоже есть. Ну, Паша, ну - истопником в котельной работал раньше. Будьте Любезны кличка. Чернявый такой, мордатый. Теперь седой и тощий как шпала. Он, да. То есть, я хочу сказать, что по двору-то Паша ходит регулярно: в магазин там, за хлебушком, или за кефиром, например, а живет он или не живет - непонятно. Разговаривает еще теперь как-то “из-под глыб”, что ль, как братец Иванушка с сестрицей Аленушкой со дна реки. Редко, правда. Живой или нет? То-то! Вот если бы лежал себе смирно под забором, как раньше - то точно живой. Хотя конечно не абонент ни разу, зато на месте своем природном. Так слушай: сидит себе Паша как-то в октябре, в прошлом году, у своей котельной на лавочке... Под банкой, естественно, отдыхает. Природой любуется, небо чистое-чистое, а из трубы дымок, значит, валит. Уж не знаю каким-таким гудроном он топил, но дымок всегда паршивый - копоть одна да вонь. Но Паше-то что, чего привезли - тем и топит. И в кожаную трубку мира не дует. Даже красиво: небо синее-синее и дымок такой, что мама-не горюй. Гармония - не гармония, но единство и борьба противоположностей налицо, в рот ей ноги. А какого улья еще кочегару надо? Пленер, солнышко, огурчик в пупырушку. Кайф-кайфович, короче. И слетел тут к Паше ангел. Какой, какой? Натуральный, как на иконах зафиксировано: весь в белом, с крыльями и сверкает над головой дуга высоковольтная. Паша так говорит. Ну под банкой, я же говорил. Повезло ещё, что не чёрт с копытами или навуходоносор какой зеленоватый прибыл. И говорит ему что-то ангел, улыбается. То есть рот открывает, а не слышно ни шиша. Далеко потому что. Подлетел поближе, чтобы на ушко может быть, а тут, в рот тебе ноги, ветерок переменился, он в дымок-то этот витаминный и угодил. Весь парадный вид тю-тю, естественно. Негр вылитый, а не ангел. Прокашлялся ангел, себя оглядел и говорит уже не шепотом, а по-настоящему так: "Что же ты, Павел, а?" Ну, типа, в рот тебе ноги, раскоптился тут непотребным, что ангела от черта не отличишь теперь. Кулаком погрозил и растворился, растаял типа. Паша с лавки сполз, тут же поседел, и сходил, и протрезвел одновременно. Да никуда не пошел, а по-маленькому сходил. От неожиданности. Я на тебя посмотрю в такой ситуёвине. Тут не то что по-маленькому, а и увезти могут на белой карете с синими бубенцами запросто. Ну, протрезвел, просох и сильно-сильно загрустил человек. Ведь что-то хотел сказать ему ангел-то, что-то важное, может даже судьбоносное, коль сам прилетел. Ну, ведь не за тем же, чтобы объявить Пашке Будьте Любезны, что он придурок полный по жизни, он это и сам знал. Да и все знали, что не сложилось у него планида. Экая невидаль-то? Зачем из-за этой пустяковины целого-то ангела гонять? Нет, тут что-то поболее надо было донести, а может не Пашке вовсе, а целому миру, например? Или всему человечеству, в пашкином лице? Человек же он, хоть и чухло запойное? Ведь как не крути, а хомо, в рот ему ноги, сапиенс. В глубине души, конечно. А тут этот дым злочихучий всё торжество момента испортил. И кирдык - загрустил Пашенька, так ему паскудно и муторно стало, что ни капли с того дня. Ходит только туда-сюда, как бестолковина деревянная и иногда в небо пялится. Ждет всё. Из котельной уволился, в дворники перешел. Чтобы небо, говорит, всегда над головой ощущать. Понял? А котельная теперь на газу. Аккуратно теперь. Экологию блюдут. А то кто его знает, что в следующий раз прилетит и что скажет. А ты говоришь "явление"...
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
