Бывают моменты, когда ты счастлив… Сказать так – ничего не сказать, я понимаю. Таких моментов множество, и причиной им (в основном) являются вполне понятные события. Ты полностью осознаешь, почему именно счастлив и что послужило тому толчком. Но так бывает далеко не всегда. Попробую описать те мгновения, о которых давно хотел рассказать. Анализируя постфактум, я понимаю, что предтечей «бессознательного счастья» должны быть несколько факторов. Во-первых, мне не должно быть в этот момент хреново. Несколько удачных ситуаций подряд (например, успешные переговоры, выполненное дело, здоровая усталость или просто приятный разговор) составляют благоприятный фон. Во-вторых, я не должен думать. Точнее, думать можно, но в том же фоновом режиме. Именно поэтому чаще всего меня «накрывает» в машине, когда я за рулем. В этом случае я не думаю ни о чем целенаправленно – мысли текут себе вялой рекой или скачут на порогах, чтобы перекатить их и снова потечь одной сплошной медлительной массой. Как я понял, в этом случае очень важен пейзаж вокруг и, что еще важнее, освещение. Это может быть и зима, и лето, и город, и природа. Я еду и вдруг понимаю: как хорошо! Просто – как хорошо! Хорошо-то как! Я начинаю расплываться, утекать из машины, я накрываю собой все пространство вокруг, как бы нависаю над округой. Может, именно поэтому важно, чтоб я ехал – подспудно хочется охватить как можно больше пространства. Я начинаю чувствовать себя вне машины – летящим над дорогой, глядящим из окон высотки, сидящим на скамейке, бегущим по аллее, глядящим на горизонт во все четыре стороны, за горизонт… Я нигде и одновременно всюду. При этом я не отвлекаюсь от вождения. Более того, краем сознания еще и пытаюсь понять, «откуда привалило», отчего на меня нашло (или снизошло) такое. Я смакую это состояние, растягиваю как сладкую ириску-тянучку, стараюсь не упустить ни одно мгновение, чувствую, как чуть сдавливает сердце и как вдруг оно «раскрывается». Когда эти ощущения идут на убыль, какое-то время мне удается балансировать на грани их затухания. А потом…. Потом я счастлив. Просто по обыкновенному счастлив… Какое-то короткое время.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
