Настя издалека увидела белый листок, приколотый кнопкой к косяку ее входной двери.
«Ну, конечно, почерк Эммы Марковны, ни с чьим не спутаешь — широко и размашисто, да красным фломастером, да с тремя восклицательными знаками, — девушка недовольно пробежалась по строкам глазами. — Все, как обычно: «срочно сдать деньги и т.д.», а до дырок от кнопок в чужих косяках этой общественной мымре дела нет, и на состояние человека наплевать. Зато ее дела всегда самые важные, самые срочные: то на одно сбор денег, то на другое требует на пару с комендантом — все благоустраивают быт жильцов. Тут болеешь, а соседке неймется вогнать ближнего в краску да опозорить при всем честном народе. Как же тетя визгливо орет на весь подъезд о том, что «опять эта лохудра не хочет участвовать в жизни дома… денег на общие нужды не сдает… отказывается мыть полы в общем «кармане…». И кто только додумался обозвать межквартирный холл деталью одежды?!»
Обычно тихая Настя, на этот раз не на шутку разозлилась и решительно нажала на кнопку звонка соседней квартиры. Эмма Марковна, словно ждала у двери — так быстро она появилась на своем пороге перед разъяренной девушкой, грозно подпирая пухлыми руками мощные бока. Увидев у Насти свою записку, женщина тут же набросилась на молодую соседку с привычными упреками, не дав той вымолвить и слова. Девушка от неожиданности поперхнулась набранным в легкие воздухом (хотела на одном дыхании высказать общественнице все, что думает о ней) и закашлялась — да так, что никак не могла остановиться.
Эмма Марковна среагировала молниеносно, хлопнув Настю по спине своим мясистым кулаком. Ударила и, увидев, что девушка закашлялась еще сильнее, сразу сбавила обороты. Жалобно как-то по-птичьи заверещала, заскулила по-собачьи, запричитала по-бабьи:
— Что ж ты такая хрупкая-то, хлипкая, тощенькая… как же так… тебя ж одним ударом можно переломить… ты ведь от прикосновенья рассыпаешься…
— Да болею я просто, ОРЗ у меня, простуда, пройдет… — кое-как справившись с приступом и испугом, объяснила Настя и…
Уже через несколько минут, сама того не ожидая, она сидела с чашкой горячего чая на соседской кухне, уютно укутанная теплым, шерстяным пледом, окруженная заботой и убаюкивающим, веселым щебетом Эммы Марковны, за секунду превратившейся из склочной ведьмы в милейшую фею.
— Ты пей, пей, доченька, плохого не посоветую. Малина — лучшее лекарство для простуженных… Это я тебе, как медсестра со стажем, говорю… Отлежишься сейчас у меня, потом мы еще баночки поставим, горчичников налепим, ингаляцию с эвкалиптом сделаем, затем поужинаем горячей картошечкой с котлетками — как рукой, снимет твою простуду… — доносилось до Насти сквозь дрёму, в которую она мгновенно и с превеликим удовольствием окунулась, целиком и полностью доверившись бывшей мымре.
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
