|
Нет такой глупости, которой бы не рукоплескали, и такого глупца, что не прослыл бы великим человеком, или великого человека, которого не обзывали бы кретином (Гюстав Флобер)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
| из цикла "Наследники Мишки Квакина" | Замуровали демоны! | Аннотация:
Еще один небольшой рассказ из сборника "Наследники Мишки Квакина"
Текст:
Когда мы с братом были детьми, то наша семья проживала в деревне. Щитовой дом, обложенный кирпичом, стоящий на отшибе от деревни в большом яблочном саду и куча сараев для скота. Электрическая проводка всех сараев была выведена на один центральный рубильник, находящийся на веранде дома. Однажды это сыграло с матерью злую шутку. Она доила коров в сарае, а хозяйственный муж, обходя, подобно стихотворному Морозу-воеводе, свои владения, заметил, что сарай не закрыт на замок.
Он, замеченный непорядок устраняя, замок навесил и пошел в дом, где по своему скотскому обыкновению, «накатил» граммов двести. Естественно, что проходя через веранду, он рубильником обесточил все надворные постройки, оставив мать замурованной в темноте закрытого сарая. Крайне довольный жизнью папаша поддался своей обычной лени и завалился на моем старом диване смотреть «Поле чудес». Тогда как раз это дебиловатое шоу жизнерадостного алкоголика и матерщинника Л.А. Якубовича только недавно появилось на голубых экранах страны и наряду с «Угадай мелодию» и «Санта-Барбарой» заняло прочное место в подсознании деревенских жителей.
– Леня, давай! Леня, мочи их! Буква «а»! Дебилы! Вращай барабан, овца кудрявая! В левой шкатулке, дура крашеная! – неистово выкрикивал отец, колотя огромным кулаком по когда-то бывшему полированным подголовнику.
– Влад, иди, посмотри, как я букву угадал!
– Да ладно, я и отсюда слышу, - через тонкую, не доходящую до потолка перегородку все было слышно лучше некуда.
– Паш, тогда ты иди! Что сидишь там как клоп пендикулезный?
– Мне тоже слышно.
– Вот вы хорьки! Батя помирать будет, а вы забьетесь и будете сидеть в своих норах! – в телевизоре началась рекламная пауза и отец решил заполнить ее занудными нравоучениями. – Никакой от вас пользы нет. Ни украсть, ни покараулить!
Я решил выйти во двор, чтобы не слушать это занудство и посетить туалет. Выхожу и слышу стук какой-то из сарая. Думаю, может мать прибивает там что-то в хлеву?
Сходил в туалет, оправился, возвращаюсь. Всё ещё стучит. Заинтересовался, что она там может в темноте приколачивать? Подхожу к сараю. Вижу, что он закрыт на замок. Вообще непонятно как-то стало. Думаю, может это корова так ритмично долбится в стойле?
Сходил в дом, взял связку ключей от сараев, она на крючке под термометром в прихожей болталась, зажег свет. Открываю сарай, а мамаша стоит в слезах и ошейник коровий в руках держит. Она, оставшись в темноте, пахнущей сеном и родным запахом свежего навоза, замурованная в сарае, сначала кричала. Потом, когда окончательно охрипла, то поняла, что даже «крест животворящий» не извлечет ее из узилища и не освободит от вынужденного соседства с крупно-рогатым скотом, то взяла ошейник и тяжелым карабином его неистово долбила в дверь чтобы привлечь чье-нибудь внимание и освободиться из случайного заточения.
Сама при этом, зная нашу нелюбовь к ночным хождениям по улице, особо на успех не надеялась.
– Это ты меня закрыл, падла купоросная? - чуть в голову мне этим карабином не засветила. Благо я присесть успел, и железяка просвистела над головой, а то проломила бы мне череп и вы бы это не читали.
Сколько же я выслушал, освободив ее из заточения…
– Это ты, скотина, меня закрыл? – как разъяренная фурия вопила она.
– Это не я! Это батя.
– Точно батя? – карабин как лассо свистел над головой, заставляя меня пятиться к крыльцу дома.
– Батя? Ну, я сейчас устрою этому лежебоке лысому! Держись, старый черт, сейчас я тебе намну выю! А ты тоже хорош!
– А что я?
– Матери два часа нет дома, а ты и в ус не дуешь!
– Да я волновался. Вот пошел проверить как раз…
– Хватит с матерью кобениться! Я до тебя еще доберусь! Пока папаше твоему ввалю горячих!
Она неудержимо устремилась в дом, откуда вскоре раздались громкие матерные крики.
– Ты что творишь, истукан с Бердянска? Совсем мозги протухли?
– Валь, не шуми! Ты мне мешаешь «Поле чудес» смотреть!
– Жену замуровал, гад окаянный и лежит девок полуголых по телевизору смотрит! Ей-богу совсем стыд потерял!
– Каких девок? Где ты видишь девок? Тут Леня! – залебезил папенька.
– А вон что такое барабан вращает? Леня? Это Леня шкатулки выносит в юбке по самый срам?
– Мало ли кто там что вращает…
– Скотина лысая, у тебя жены два часа дома нет, а ты на диване валяешься! – раздался звон бьющейся посуды. – Вот тебе, скотина лысая!
– Валя!
– Получай!
Я решил остаться на веранде и дождаться затишья. Пока шум не утих, в дом не входил, чтобы не стать невольной жертвой. Только поздно ночью, когда они свалили продолжать выяснять отношения в спальню, я осторожно проскользнул в дом. Ничего себе, сходил в туалет… | |
| Автор: | VladKostromin | | Опубликовано: | 17.01.2017 18:56 | | Просмотров: | 3625 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
1
Когда мне будет восемьдесят лет,
то есть когда я не смогу подняться
без посторонней помощи с того
сооруженья наподобье стула,
а говоря иначе, туалет
когда в моем сознанье превратится
в мучительное место для прогулок
вдвоем с сиделкой, внуком или с тем,
кто забредет случайно, спутав номер
квартиры, ибо восемьдесят лет —
приличный срок, чтоб медленно, как мухи,
твои друзья былые передохли,
тем более что смерть — не только факт
простой биологической кончины,
так вот, когда, угрюмый и больной,
с отвисшей нижнею губой
(да, непременно нижней и отвисшей),
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы
(хоть обработка этого устройства
приема информации в моем
опять же в этом тягостном устройстве
всегда ассоциировалась с
махательным движеньем дровосека),
я так смогу на циферблат часов,
густеющих под наведенным взглядом,
смотреть, что каждый зреющий щелчок
в старательном и твердом механизме
корпускулярных, чистых шестеренок
способен будет в углубленьях меж
старательно покусывающих
травинку бледной временной оси
зубцов и зубчиков
предполагать наличье,
о, сколь угодно длинного пути
в пространстве между двух отвесных пиков
по наугад провисшему шпагату
для акробата или для канате..
канатопроходимца с длинной палкой,
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы,
вот уж тогда смогу я, дребезжа
безвольной чайной ложечкой в стакане,
как будто иллюстрируя процесс
рождения галактик или же
развития по некоей спирали,
хотя она не будет восходить,
но медленно завинчиваться в
темнеющее донышко сосуда
с насильно выдавленным солнышком на нем,
если, конечно, к этим временам
не осенят стеклянного сеченья
блаженным знаком качества, тогда
займусь я самым пошлым и почетным
занятием, и медленная дробь
в сознании моем зашевелится
(так в школе мы старательно сливали
нагревшуюся жидкость из сосуда
и вычисляли коэффициент,
и действие вершилось на глазах,
полезность и тепло отождествлялись).
И, проведя неровную черту,
я ужаснусь той пыли на предметах
в числителе, когда душевный пыл
так широко и длинно растечется,
заполнив основанье отношенья
последнего к тому, что быть должно
и по другим соображеньям первым.
2
Итак, я буду думать о весах,
то задирая голову, как мальчик,
пустивший змея, то взирая вниз,
облокотись на край, как на карниз,
вернее, эта чаша, что внизу,
и будет, в общем, старческим балконом,
где буду я не то чтоб заключенным,
но все-таки как в стойло заключен,
и как она, вернее, о, как он
прямолинейно, с небольшим наклоном,
растущим сообразно приближенью
громадного и злого коромысла,
как будто к смыслу этого движенья,
к отвесной линии, опять же для того (!)
и предусмотренной,'чтобы весы не лгали,
а говоря по-нашему, чтоб чаша
и пролетала без задержки вверх,
так он и будет, как какой-то перст,
взлетать все выше, выше
до тех пор,
пока совсем внизу не очутится
и превратится в полюс или как
в знак противоположного заряда
все то, что где-то и могло случиться,
но для чего уже совсем не надо
подкладывать ни жару, ни души,
ни дергать змея за пустую нитку,
поскольку нитка совпадет с отвесом,
как мы договорились, и, конечно,
все это будет называться смертью…
3
Но прежде чем…
|
|
