… Москва. 31 января. INTERFAX - В Донецке из-за обстрелов обесточена шахта имени Засядько, под землей заблокированы 203 горняка, сообщил журналистам представитель министерства обороны самопровозглашенной ДНР.
http://www.interfax.ru/world/547735
…Узнав про шахту Засядько, срочно звоню в Донецк по скайпу давнему одногруппнику Юрке Капралову, живущему совсем рядом с шахтой, на Путиловке. Он не в ладах с компьютером, но через его детей и внуков - дочь Ира на работе приняла звонок и переадресовала его домой своей дочурке Камиле, а та уже соединила нас с дедом - выходим на связь, и он появляется на мониторе.
- Здравствуй, Юр! Как вы? Передают, что город снова бомбят. На Засядько электричества нет, в забоях шахтёры остались…
- Привет! – отвечает визави, правильней усаживаясь под видеоокуляр. Мой друг в тёплом светлом свитере, и что-то дожёвывает на ходу. - Уж третий день, как обстреливают, без остановки, сволочи. И сейчас обстрел идёт, слышишь?
Я не слышу и говорю об этом. А он продолжает:
- Свет вот только полчаса назад дали. Сутки не было. И батареи еле тёплые. А на улице минус 18. Потому в свитере. Хотя вчера ещё в майке по дому ходил...
На заднем плане, в комнате, вижу, как его внучка Камила играет во что-то с соседской девочкой. Дети тоже одеты в тёплые вещи.
Юра будто угадывает мой взгляд.
- Детвора дома сидит все эти дни. Какая школа! Я сам вчера под обстрел попал на улице – метрах в ста мина разорвалась. Сначала одна, потом вторая… Свист – жуткий, и - разрыв… И хоть не привыкать - всё равно страшно, жить-то хочется. К стене дома прижался... Потом смотрел - там, где взорвалась – всё осколками посечено…
- А в центр города залетают мины?
- Не знаю, но там тоже всё слышно. А общественный транспорт работает.
…Жена Юры Алла - пенсионерка, подрабатывает уборщицей, и утром в пять часов он провожал её до автобусной остановки под раннюю канонаду. Юрий - мой сверстник - тоже уже пенсионер, по стажу буровика. Пенсии получает чуть больше двух тысяч рублей – столько же, сколько его жена на подработке, и потому он периодически выезжает в Россию на заработки. Так было и летом в минувшем году, когда я приезжал в Донецк на два дня с выступлением, а он находился в Воронеже. Разминулись, словом. Но дочери его я тогда оставил книгу «Моя Новороссия», где Юрке посвящено стихотворение «На шахте имени Засядько». И тогдашнее расстройство моё, что не встретились, сменялось радостью: всё же мы нашли друг друга через 40 лет! Стихотворение же было написано ещё раньше годом, 26 января 2015-го, когда из-за попадания снаряда в подстанцию на Засядько были заблокированы 496 горняков. И вот опять…
И теперь, проводя параллели, как не заметить очевидную целенаправленность обстрелов города доблестными ВСУ!..
- У Засядько на проходной сейчас полно шахтёров, - рассказывает мой собеседник, - человек сто. Подняли уже мужиков. Но им ни погреться, ни помыться. Многие в магазины ломанулись – стресс водкой снять и согреться…
Юра поворачивает голову в сторону окна. Вслушиваясь, поднимает палец: тихо!
Я молчу, тоже вслушиваясь через тысячу километров в его квартиру. Но безрезультатно.
- «Грады» лупят, - поясняет хозяин, возвращая глаза к монитору, - партиями по пять снарядов. - Он невесело усмехается. - У нас как в Сталинграде. Реальная война. Фашисты по мирным кварталам бьют…
Я смотрю на встревоженного друга, и мне, удобно полувозлежащему перед ноутбуком в мирной России, становится неловко... Но девчушки за его спиной, как ни в чём не бывало, заняты своей игрой. А Юра продолжает:
- Вот картошки, лука в подвале набрал утром, обед сготовил. Газ есть пока бесперебойно. И вообще, на жизнь хватает, не голодаем, но и не шикуем. Вот если б не обстреливали ещё… - Он чуть задумывается. - Дождались. Всё опять возобновилось, и - серьёзно... Бойцы наши домой приходили с дежурств на позициях через сутки. А теперь три дня никого из них не видно. И связь телефонная с передовой плохая. Когда придут? И все ли придут…
Он снова умолкает ненадолго, и вздыхает:
- Не знаю, что делать, Серёга, и деться тоже некуда. Хоть самому автомат бери…
- Да уж старики мы с тобой, Юр, - горько вставляю я. - Там бойцы молодые нужны, подготовленные, сильные, без болячек наших… - А откуда бьют-то?
- Отовсюду, но, в основном, из-под Авдеевки, там стоят они.
- Да, рядом совсем… Я в Авдеевку к одногруппнику Ваньке Рущаку ездил когда-то, ночевал у него…
- Было время, - вторит Юра, - мы тоже на танцы туда пацанами мотались, дрались, бывало, с «колхозниками».
…«Колхозниками» в середине 70-х мы называли ребят из Авдеевки, учившихся с нами в ПТУ на Киевском проспекте. Теперь, поимённо вспоминая их, гадаем с Юркой: как сейчас они и их семьи - там, на оккупированной стороне…
Но тут он снова обрывает меня резким жестом, вслушивается…
Через пару минут объясняет:
- Направление высчитываю. Теперь к украм полетели ответочки…
- Юр, ты как различаешь это?
- По звуку.
- А мину от снаряда как отличаешь?
- Тоже по звуку. Миномёты бабахают гулко – бах! А «Грады» свистят снарядами с шипом – фьюв-фьюв! – Он голосом и рукой изображает полёт смертоносных реактивных снарядов. – Обычно пятёрочками бьют - по пять штук, а вообще их сорок в кассете…
…Слушая его, я вспоминаю, как в прошлом году видел на Путиловке один из таких хвостатых, неразорвавшихся и обезвреженных «подарков», вонзившийся в асфальт. Тогда даже сфотографировал его. Об этом говорю другу и, поскольку в недавнем времени он не мог смотреть новости по телевизору, сообщаю, что в Макеевке от обстрелов нет газа, и люди снова прячутся в подвалах…
- Может и нам придётся в подвал лезть, - отвечает он, не скрывая тревоги. – Сидишь вот тут и ждёшь, когда смерть залетит в окно… Детей жалко до невозможности...
- Да, Юр, нам-то выпало мирное детство. А им… - Я тоже с тревогой смотрю на самозабвенных девчушек за его спиной, играющих отнюдь не в железобетонном бункере во время несмолкающего обстрела…
- Им тоже страшно, они всё понимают, и знают, что нельзя на улицу сейчас.
- А жена твоя вот на работу пошла…
- А как иначе? Людям надо жить, деньги зарабатывать. И работу терять нельзя. Вот и идёт народ на работу, под бомбёжками…
Пока мы говорим, обстрел учащается. Это видно по уже очень напряжённому лицу моего собеседника. Он в очередной раз вслушивается, и извиняется, что время для разговора у нас вышло неудачное.
- Ты в другой раз позвони, - прощается Юрий, - может, утихнет. Я по первому звонку откликнусь.
- Хорошо, Юр, я молюсь за вас! Мы в России все молимся за вас!.. – отвечаю я, нетвёрдым голосом. И Камила отключает нас…
P.S.
… Это было позавчера. И вот второй день связи у меня с Донецком нет – ни телефонной, ни скайповой. Всё это время весь прифронтовой Донбасс подвергается жесточайшим артобстрелам: рушатся жилые дома, больницы и школы, блокируются в забоях шахтёры – теперь ещё и в Макеевке на шахте «Щегловская-Глубокая» - и гибнут, гибнут мирные люди!..
И я снова в нервном ожидании ловлю каждую новость о Донбассе - в интернете и по ТВ…
И вот стихотворение двухлетней давности, написанное, будто вчера:
НА ШАХТЕ ИМЕНИ ЗАСЯДЬКО
«496 горняков были заблокированы в шахте имени
Засядько из-за попадания снаряда в подстанцию.
Шахтёров подняли вручную; электропитание
И водоснабжение на шахте пока не восстановлены»
(Из новостей ДНР от 26.01.2015)
Зелье памяти кисло-сладко,
Точно яблочный мутный пунш…
Вновь мы топаем на «Засядько»
С другом Юркой в шахтёрский душ.
Что нам дождик-бомбардировка,
Что по грязи скольженье-пляс -
Там бесплатная газировка
Ожидает в сто порций нас!
Переулками петли чертим,
Всепролазные бурсаки,
В рай, где из преисподней черти -
Белозубые горняки!
В очищающем плеске-паре,
Не всегда различая нас, -
Ух, какие словечки шпарят
В анекдотах при блеске глаз!
… Мчатся годы, по-птичьи, юрко -
И в забои, и на-гора…
Как теперь ты, Капралов Юрка,
Мой училищный друг Капрал?
Нынче память моя с оглядкой
Пробирается в край войны,
Где обстрелами на «Засядько»
Душевые отключены…
(Материал от 2 февраля 2017 года, Краснодарский край)
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
