Воздуха не хватало. Ольга открыла окно в мастерской и вернулась к незаконченной картине. Свежий ветерок влетел в помещение, чуть-чуть поиграл роскошными каштановыми волосами Ольги, колдующей у холста, пролистал несколько страниц раскрытой книги, лежащей на этажерке, и угомонился у стены, возле которой стояло несколько готовых картин. Только здесь, в мастерской, Ольга Мохова, известная художница, королева многих выставок и вернисажей, не так остро ощущала одиночество, которое обрушилось на неё месяц назад, внезапно, в один из обычных рабочих дней. От неё ушел муж. Казалось бы, ушел и ушел. Но это бывает не так больно, когда тебе тридцать. В пятьдесят пять — страшно и безысходно. Особенно, когда тебя променяли на молодую актриску местного театра. Ольгу мучила бессонница, расстроенные нервы никак не могли привестись в порядок, лицо осунулось, под глазами появились синие круги.
Ольга отошла от холста и оценивающе взглянула на свою работу: чего-то не хватало. Какой-то маленькой детали, штриха, изюминки. Чёрт! Вот уже две недели она работала над этим натюрмортом и всё никак не могла его закончить. Холст как будто издевался над ней, дразнил и «корчил рожи». Ольга выбежала из мастерской, ворвалась в спальню и рухнула на кровать. Она не могла ни плакать, ни думать...
...Полмесяца назад, когда нервный срыв достиг «апогея», Ольга позвонила своей давней подруге Наташке и попросила её приехать. Наташка, обеспокоенная состоянием Ольги, примчалась из своего дальнего спального района примерно через полтора часа и попыталась, чем могла, поддержать подругу. В ход пошли и пустырник, и теплое молоко, и простое человеческое участие.
— Ну, мать, ты основательно расклеилась. Давай, соберись и послушай, что я тебе скажу. Мне кажется, ты должна написать картину. Изобрази на ней свои печали, всё, что тебя мучает и беспокоит. Оно останется на холсте, а ты избавишься от тяжести , что носишь в себе. Попробуй, Оль! Опять же, окунешься в любимую работу, отвлечешься от тягостных мыслей. Ну, и не забывай пустырничек принимать!
— Хорошо, Наташ, попробую. Только не знаю, что из этого получится.
Наташка тогда уехала домой поздно вечером, а Ольга долго не могла уснуть, обдумывая предложение подруги. Ближе к утру она забылась тревожным сном. Проспала часа три и резко вскочила, как будто её кто-то толкнул. Сердце билось часто-часто, дышать было трудно. Выпив успокоительных капель, Ольга вошла в мастерскую. Подвинула вплотную к стене журнальный столик и стала собирать композицию для натюрморта. В голове как-то сразу обозначилось название: «Натюрморт в тёмных тонах».
Сначала она сходила в цветочный магазин и купила темно-бордовые розы, семь штук. Точно такие же подарил ей Вадик, её первая любовь, когда пришел из армии. На прощание. За то, наверное, что ждала его долгих два года. А он привёз из города, где служил, невесту, да еще беременную месяце на пятом. Предательство ошеломило. Хотелось выть, рыдать в голос, рвать и крушить всё вокруг себя. Вместо этого она молча повернулась, и, выбросив на обочину букет, пошла, не оглядываясь, домой...
Розы Ольга поставила в черную керамическую вазу и поместила чуть левее центра композиции.
Родители. Они ушли из жизни пять лет назад, один за другим. Ольга хоронила их молча. Рыдало сердце, внутри всё переворачивалось и ныло, но надо было держаться и руководить процессом. Она пила корвалол, ходила в ритуальную службу на «автопилоте», организовывала поминки и глядела на окружающих сухими от горя глазами. Она боялась плакать. Ольге почему-то казалось, что если она заплачет, то никогда не остановится...
Она положила возле вазы с цветами любимую папину «Большую книгу афоризмов» в коричневом кожаном переплёте, а сверху — мамины темно-фиолетовые аметистовые бусы...
Сын Ромка. Вырос, не заметила как. Закончил университет, уехал из родительского дома за несколько сот километров. Работает юристом, женился. Приезжает крайне редко. Иногда звонит. А она, Ольга, скучает, ей так не хватает родного человечка рядом. Опять грусть.
Нашла на антресолях ромкину игрушку, фигурку тёмно-серой лошадки. Поставила рядом с вазой.
Муж. Зараза. Двадцать пять лет прожили душа в душу, а тут возьми да и случись «бес в ребро». Оставил Ольгу одну-одинёшеньку, и хоть бы хны. Ни совести, ни чести. Обидно и больно. А вдруг вернется? Сможет ли она простить? Лет двадцать назад не простила бы. Ни за что. А сейчас... С годами многое в нас меняется, мы учимся понимать и прощать. Пусть только придёт, а там видно будет...
«Интересно, что же он оставил мне для натюрморта?» — спросила себя Ольга. А, вот она — черная бейсболка с длинным козырьком. Как же муж её, любимую, забыл? Бейсболка последовала на журнальный столик и, топорща козырёк, легла рядом с лошадкой. Поправив еще раз все детали композиции, Ольга удовлетворённо вздохнула.
Натянув холст на подрамник и укрепив его на мольберте, художница достала из шкафчика краски и кисти. Сделала набросок карандашом, наметив пропорции и контуры предметов. Затем тщательно поработала над подмалёвком и уже довольно ясно представила себе, как будет выглядеть натюрморт на холсте. Накладывать второй слой краски она начала с цветов, потому что они могли быстро завянуть. Тяжелые мазки ложились на холст, как всхлипы измученной ольгиной души. Тёмные краски на картине и будоражили, и успокаивали одновременно. Увлечённая делом, Ольга не заметила, как пролетела неделя. Получалось неплохо, но чего-то, всё-таки, не хватало. Художница неутомимо искала решение. Пыталась дополнить композицию новыми деталями, меняла фон картины, пыталась поточней прорисовать детали предметов — ничего не помогало. Вот уже и вторая неделя прошла. Ольгу начинало раздражать неоконченное полотно, а как завершить работу она не знала.
...Холст как будто издевался над ней, дразнил и «корчил рожи». Ольга выбежала из мастерской, ворвалась в спальню и рухнула на кровать. Она не могла ни плакать, ни думать. Рассматривала рисунок на светлых шторах и старалась успокоиться. Вдруг она каким-то образом почувствовала: в соседнем помещении что-то происходит. Ольга встала с кровати и тихонько, на цыпочках, вошла в мастерскую. Там летала большая белая бабочка! Она кружила по мастерской, как маленький крылатый вихрь. Ольга смотрела на неё и улыбалась. Бабочка полетала еще минутку и села на черную бейсболку мужа. Вот! Та самая деталь, которой не хватало! Ольга , чуть дыша, приблизилась к мольберту, выдавила белила из тюбика на палитру, взяла кисть и стала наносить мазки. «Бабочка, миленькая, посиди еще минутку, и еще капельку, пожалуйста!» — мысленно умоляла художница крылатую красавицу. А та — как будто слышала ольгины мысли, и не двигалась. Всё! Картина закончена. Бабочка вспорхнула и полетела в спальню. Там села на штору и сложила крылышки. Заснула. Ольга еще раз полюбовалась своей работой, потом вымыла руки, забежала на кухню и выпила чаю с булкой. Затем вошла в спальню и прилегла отдохнуть. Завтра она позвонит Наташке и пригласит посмотреть натюрморт. Завтра начнется новая жизнь. Завтра она пойдет в парикмахерскую и сделает стильную стрижку! Завтра... Всё будет завтра. Незаметно наступила ночь. Сквозь полупрозрачную штору проглядывала полная луна. Они обе, бабочка и Ольга, спали безмятежным крепким сном.
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
