А было вот как.
В нашем дружном мужском коллективе был один упаковщик холостой. Тёмочка.
Вообще-то холостыми ходили все. В душе-то.
Но Тёмочка был ещё и холостой по паспорту. Как-то не судьба была, что ли.
Сказать честно, и Тёмочка был как и все, имея там кого-то время от времени.
Но это как-то проходило мимо общественного мнения нашего кефирного заведения. Поэтому Тёмочка был на особом контроле местных дам, что в статусе активного поиска.
Особенно это задевало одну сушильщицу Гаянэ. Даму среднего возраста, вполне себе сермяжного среднерусского менталитета несмотря на какие-то кавказские корни.
И не потому, что она была в указанном статусе. Она не интересовалась кандидитами на предмет Большой Светлой Любви (БСЛ). Она ею не была озабочена. Она была озабочена тем, сколько дел вершатся без неё и мимо её.
Гаянэ имела сверхактивную жизненную позицию и холерический темперамент. Ей надо было сунутся во всё. Так как по отчеству она была Валерьевна, я её позволял себе называть Гаянэ Холерьевна. Она не обижалась.
Так вот. Случился у нас с ней диалог, анонсированный выше. За кружкой перекурного чая.
– Аот ить, скока неохоженных баб в селе*
*(наше краснознамённое предприятие находилось именно в селе, хотя на нём работали всё урбанистические срезы населения – от горожан областного центра до самых глухих окрестных хуторян)
, а есть же ещё отдельные типа тёмочки, неохваченные их нерастраченным обаянием и равнодушные к их обильно струящейся нежности
(не ручаюсь за точность, смысл именно такой)
– Гая, хочешь немного жизненной статистики? Из моих скромных наблюдений в данном контексте?
– Ну
– Вот ты говоришь – много неохоженных. А давай возьмём десять среднестатистических неохоженных баб, ну, допустим, из данного рассматриваемого села. Не самых страшных, не самых привлекательных, не самых старых, не самых молодых, а так, среднестатистических.
– И чё?
– И спросим их: а нужен ли им отмеченный тобой обход?
– Как же не нужен? Всем нужен.
– Нет, не такой, который им нужен. А такой, который им светит реально в настоящей жизненной ситуации.
– Это как?
– Ну, не которого они ждут всеми фибрами нерастраченной девичьей ли, вдовьей ли натуры, а с вполне конкретными близлежащими доступными кандидатами в обходчики. Не от принцев на белых конях и не от олигархов на белых майбахах, а, допустим, из арсенала готовых к обходу односельчан.
– И?
– И пятеро из десяти скажут: не надо. Нам и так хорошо
– Почему? БСЛ всем нужна, кого ни спроси
– Потому, что эти пятеро – не скажу умные, скорее расчётливые. Они точно знают, сколь хлопотная штука эта БСЛ. Все “за” и “против” давно прикинуты и вывод – “это не для меня” сделан давно. Тем более природа с них не шибко требует БСЛ, они генетически настроились по жизни на безБСЛье ну и сидят насчёт этого на попе ровно.
– Ну… допустим. Дык пять ещё остаются…
– А у оставшихся пяти спросим: вот тебе конкретный обходчик – Толян, например. Потому что других нет. А есть Толян. Есть ещё вот Вован и Ровшан, но они помельче рангом для тебя будут, поэтому – Толян. Поди, подбери, пока в канаве валяется. А то через полчаса и его заберут остальные четверо.
– А спросим-то что?
– Да, спросим – нужен тебе представленный кандидат, славный парень Толян, либо идём мимо? И четверо из пятерых представляют картину Репина в виде: вот имею я прилагающиеся удовольствия сегодня ближе к ночи (либо ночью) с дивным обходительным парнем Толяном… впрочем, поимею ли? На логический венец в БСЛ рассчитывать вот сразу так трудно, да и достижим ли он? стоит ли оно того? Ну, допустим, стоит. На следующий сеанс БСЛ Толян заявит: а не принять ли мне стакан? Наливай, а то уйду. Ну, налью я. На третий раз стакана ему не хватит, и подвесит он мне за всю БСЛ под глаз фонарь… либо друзей-товарищей приведёт, того паче… В общем, пораскинув фишки (гораздо медленнее, чем первые пятеро), четверо из оставшихся предпочтут всё же вдовье-девичье статус-кво взамен пьянящей романтики БСЛ. Останется одна вдова-героиня, которая всё же решится на подвиг имени БСЛ с Толяном. Невзирая. Очертя. И тому подобное. А ты говоришь, много…
Гаянэ не успела возразить
– М-м-м-мирзоян, твою ммммать!!!!!!! У тебя шпон горит в сушилке!!!
(это был бархатный лирический баритон сменного мастера, хорошо слышимый сквозь закрытую дверь и грохот цеха)
Её сдуло. Потому, что у нас пожар во вверенном пространстве – это та маха, которую при всей БСЛ к совку носа допускать нельзя
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
