На крае вселенной в пустой тишине,
Я слышу мерцание звезд,
Я знаю прекрасно, что это земля,
Земля обетованная,
В надежде вселенной и мира,
В надежде твоей и ничьей,
Я знаю начало всегда,
Начало туманного мира мерцания,
В глубокой пустоте, в тишине моих грез,
Я снова не знаю любви и страдания,
Пустой лабиринт судьбы,
И мира мерцания.
В глубокой тьме под свежими землями подземелья,
И в лабиринте смерти замирая от волнения,
Любовь, надежда умирает,
И смерть любовью пожирает,
Зовя неизведанного мира,
Зовя и заражая неизведанного мира,
И в лабиринте царстве мертвых вечным знаком,
Зовя и заражая пустотой и мраком,
Смертельный и адский хозяин,
Пошлет мою новую песню,
В глубокой тьме под мерцанием мира и звезд,
И в мертвой глуши под мраком вселенной,
Смертельным началом, любовным концом,
И новым началом безумным венцом,
Концом в одночасье любимых теней,
Мы в мертвой тишине и царственной тьме,
Ты вновь и вновь все начинаешь,
Сначала в пустой тишине, затем забываешь,
Что вечная вечность во мраке скрывает всегда,
И словно у мира иного нет начала и конца,
В безумном и мутном потоке закончиться новая жизнь,
В любовном во всяком стремление,
И смерти в тишине глубокой,
Начнем мы с начала и райскую ветвь,
Которая связала с начала, закончила миром,
И снова в пустой тишине, а не тьме ты снова стоишь,
И в душе умирает надежда спасения мира,
В любви начинается снова,
В глубокой пустоте в мерцании мира туманном,
На грани вселенной что свет или тьма,
Любовь или смерть, возникает она,
Безграничными просторами мира,
Зальется мертвая тьма,
Вселенского начала не будет конца.
Словно пятна на белой рубахе,
проступали похмельные страхи,
да поглядывал косо таксист.
И химичил чего-то такое,
и почёсывал ухо тугое,
и себе говорил я «окстись».
Ты славянскими бреднями бредишь,
ты домой непременно доедешь,
он не призрак, не смерти, никто.
Молчаливый работник приварка,
он по жизни из пятого парка,
обыватель, водитель авто.
Заклиная мятущийся разум,
зарекался я тополем, вязом,
овощным, продуктовым, — трясло, —
ослепительным небом на вырост.
Бог не фраер, не выдаст, не выдаст.
И какое сегодня число?
Ничего-то три дня не узнает,
на четвёртый в слезах опознает,
ну а юная мисс между тем,
проезжая по острову в кэбе,
заприметит явление в небе:
кто-то в шашечках весь пролетел.
2
Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрёстною рифмой катрен.
Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.
То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель
то бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.
Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.
Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.
Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
3
Говори, не тушуйся, о главном:
о бретельке на тонком плече,
поведенье замка своенравном,
заточённом под коврик ключе.
Дверь откроется — и на паркете,
растекаясь, рябит светотень,
на жестянке, на стоптанной кеде.
Лень прибраться и выбросить лень.
Ты не знала, как это по-русски.
На коленях держала словарь.
Чай вприкуску. На этой «прикуске»
осторожно, язык не сломай.
Воспалённые взгляды туземца.
Танцы-шманцы, бретелька, плечо.
Но не надо до самого сердца.
Осторожно, не поздно ещё.
Будьте бдительны, юная леди.
Образумься, дитя пустырей.
На рассказ о счастливом билете
есть у Бога рассказ постарей.
Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.
4
«Интурист», телеграф, жилой
дом по левую — Боже мой —
руку. Лестничный марш, ступень
за ступенью... Куда теперь?
Что нам лестничный марш поёт?
То, что лестничный всё пролёт.
Это можно истолковать
в смысле «стоит ли тосковать?».
И ещё. У Никитских врат
сто на брата — и чёрт не брат,
под охраною всех властей
странный дом из одних гостей.
Здесь проездом томился Блок,
а на память — хоть шерсти клок.
Заключим его в медальон,
до отбитых краёв дольём.
Боже правый, своим перстом
эти крыши пометь крестом,
аки крыши госпиталей.
В день назначенный пожалей.
5
Через сиваш моей памяти, через
кофе столовский и чай бочковой,
через по кругу запущенный херес
в дебрях черёмухи у кольцевой,
«Баней» Толстого разбуженный эрос,
выбор профессии, путь роковой.
Тех ещё виршей первейшую читку,
страшный народ — борода к бороде,
слух напрягающий. Небо с овчинку,
сомнамбулический ход по воде.
Через погост раскусивших начинку.
Далее, как говорится, везде.
Знаешь, пока все носились со мною,
мне предносилось виденье твоё.
Вот я на вороте пятна замою,
переменю торопливо бельё.
Радуйся — ангел стоит за спиною!
Но почему опершись на копьё?
1991
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
