Азов в середине июля в районе кубанской станицы Голубицкой, уже напрочь застроенной и замусоренной курортными дельцами и отдыхающим людом, штормит нощно и денно. Ночной пляж малолюден, но подсвечен огнями турбаз и рекламным разноцветьем. И потому бегущие гребни на громадных волнах светятся косыми рваными полосами и, разбиваясь о мель, рассыпаются в искрящийся белый фосфор. Воздух свежий до прохладного, отчего входить в море и выходить из него зябко, а вот оказаться среди бушующих волн – благодать! Организм быстро адаптируется к температуре морской стихии, к тому же, находиться в ней без каких либо телодвижений невозможно: волны бросают тебя как щепку, того и гляди вышвырнут на колючий песчано-мелкоракушечный берег, или утянут в тёмную, всепоглощающую бездну. Не замёрзнуть тут, ища опоры всеми конечностями…
В вечер приезда на встречу с северянами из далёкого ХМАО-Югра, поздний приход мой к морю был с фонариком в сопровождении Елены - старинного друга, с кем не виделись 12 лет, промелькнувших, как 12 минут... Купаться она не стала, а сидела на стволе дерева, гладко обглоданного, выброшенного Азовом неизвестно когда и облюбованного курортниками. Фонарик не понадобился: Ленка видела меня в блёстках волн, а я различал её на берегу. Но в недальнем гостиничном номере за дружеским столом нас ожидали друзья и долго пребывать купальщиком я не мог.
После десятиминутного противостояния атакам волн на мели, подгоняемый их победными толчками и шлепками в затылок и по спине, я неустойчиво выбрался на незыблемую сушу. Ветреная темень зябко облепила кожу, заставив укрыть плечи полотенцем. Музыкальные ритмы из прибрежных кафешек били по ушам, пытаясь перекричать ухающий Азов и динамики соседних заведений. Редкие парочки ещё прохаживались по побережью, а кто-то выгуливал на поводке собаку, привезённую аж на южный курорт.
Вытираться полностью и обсушиваться я не стал, чтобы драгоценные капли, содержащие в себе все элементы таблицы Менделеева, впитало тело, жадное до целебной морской соли. Но в эту ночь я сполна понежил его купанием рецидивным: к морю мы возвращались ещё несколько раз. Лена ожидала меня на том же бревне, а я качался и вертелся в упругом и напористом вальсе волн, наслаждаясь их естеством и музыкой, сотворённой миллионы веков назад. И звёзды, свет которых долетал к планете из глубин в миллиарды световых лет, тоже кружились над нами в неугасающем танце вселенной…
2. Днём
У моих друзей – Елены из незабвенного северного городка Белоярский, и Анны из столицы Югры Ханты-Мансийска, тоже не последнего в моей судьбе – трое чудесных мальчишек на двоих. У мамы-Ани это черноглазые и чернокожие – две с лишним недели на юге! – пятилетний Егор и восьмилетний Никита. У бабушки-Лены на попечении одиннадцатилетний внук Эрик. Редкое имя для российского слуха! Но всех удивляет не оно, а то, что Эрик не сын, а внук Лены – молодой лицом, живой, общительной, «французской стройности» женщины. Внук, кстати, так и называет её – Лена, а не бабушка, или по отчеству.
Мальчишкам от дамского окружения тесно и они сразу признают во мне старшего товарища. А я в свою очередь давно не общался с малолетней пацанвой, и соскучился по детской открытости и непосредственности. Но сдруживает нас - и уже на века - Его Величество Море! Именно оно, средоточие всего ночного и дневного мироздания, оно – безмерное, холмистое, оглушающее, обрызгивающее и запретное - недоступно их жаждущим сердцам для долговременного купания. Мамочки-бабушки в такой неспокойной и опасной стихии купаться продолжительно опасаются, тем более с детьми. Окунулись чуть с краю – и на бережок, на расстеленные покрывала и полотенца. И любые детские протесты и хныканья им не слышны из-за морского шума…
И вот в моём лице в курортном сообществе северян появилось мужское плечо, правда, изрядно обожжённое солнцем, от которого я, южанин, но бледнокожий компьютерный домосед, опрометчиво не защищался голым торсом с самого раннего часа нового дня. И на фоне загорелых под мулатов югорских ребятишек, к послеполудню стал краснокожим краснодарским индейцем. И эта перелицовка почувствовалась мною весьма остро в процессе принятия с ребятнёй бурных морских ванн, и особенно после них…
Итак, для проведения купания мне доверены только старшие ребята, а Егорка крутится на берегу у месторасположения мамы и тёти Лены.
У моих подопечных одинаковые водные очки в синей резине, как у настоящих пловцов. Мы идём к рычащему бультерьером, скалящему белые клыки-гребни и бросающемуся на всех мутно-пенному Азову, крепко взявшись за руки. Я в центре, слева Никита, справа Эрик. Бесполезно уклоняясь от шрапнельных брызг, визжащие и хохочущие для храбрости, мы заходим в море, как в кипящий котёл. Мегатонная свирепая волна тут же, окатывает нас, обжигая прохладой и оглушая рёвом. За первой волной летит вторая, такая же громадная и дерзкая. Пацанята верещат, глотая и выплёвывая жидкий солёный хрусталь и морскую пену. Никитка, выскользнув из моей ладони, мужественно ныряет под следующую волну, которая, кувыркает и уносит его к берегу и, не дав встать на ноги, обратным ходом тянет назад в море, где голову мальчугана тут же накрывает очередная волна. Я успеваю ухватить восторженного и испуганного ныряльщика и зажать его подмышкой. Эрик в это время висит на моей шее, как на форштевне, крепко обхватив её рукой. Эрик плотней телом и тяжелей Никиты. И голосистей.
- А-а! – прогибает внутрь барабанную перепонку моего уха его звонкий радостный вопль, - вон какая страшная летит!..
Это об очередной волне. Неуёмные, высокие и горбатые водяные громадины бегут и бегут на нас – беспрерывно, безостановочно. Они разные по силе и росту. Через пять-шесть относительно одинаковых волновых накатов непременно появляется она – мега-волна -исполинская, пугающая, несущаяся что лавина, что цунами, нависающая и обрушивающаяся многоэтажным домом! Она сносит всё и всех на своём пути, и мы оказываемся в таком водовороте, что не разобрать, где небо, а где земля. Но на шее моей, окольцевав её уже двумя руками, цепко висит Эрик, а подмышкой крепко зажат Никита. И водоворотный смерч, яростный и могучий, не может разорвать наше единое шестиногое и шестирукое существо о трёх головах и трёх ликующих душах.
Нет, мы не у береговой черты, не на краю неисчерпаемой чаши Азова, а на поле боя, на передовом рубеже в противостоянии моря и суши! И мы защищаем землю!
Наглотавшись горько-солёной воды, мы продолжаем сражаться с атакующими ратниками моря. Поставив ребят на грунт до следующей цунамной атаки, я становлюсь в стойку. Теперь я на ринге, где отбиваю наседающего соперника в кулачном бою. Раз - встречный левый прямой скуле волны; два - встречный правый прямой туда же; три - левый боковой по гребню ей; четыре - правый снизу по корпусу её; пять - шаг назад с поворотом вправо и левым апперкотом под сердце; шесть - нырок и серия ударов по печени и в челюсть в ближнем бою!..
Эрик восхищённо смотрит на мой поединок и тоже вступает в бой. Кулачки его летят навстречу волнам рядом с моими:
Бах-бац-бух-на!
Получай удар волна!
А Никита у нас диверсант. Скользя у моих ног морским угрем, он подныривает под волны, крушит их головой и руками снизу, изнутри. Славный бой! Вдохновенный бой! Но не равный.
Рассвирепевший Азов гонит на нас новую гигантскую волну. Я хватаю подмышку Никиту. Эрик уже висит на моих плечах, и я взвешиваю обожжённой кожей весь его 30-киллограмовый вес, ещё не облегчённый водой.
- Вперёд на неё! – кричит Эрик, восседая на мне, как всадник на лихом коне.
- Вперёд под волну! – вторит ему Никита-диверсант, извиваясь под моей подмышкой.
- Впёрёд, братцы! – ору я, и мы проваливаемся в чёрную дыру, воронкой затянувшую нас в водную бездну.
Но через десяток секунд дыра выплёскивает нас на свет белый, а мы, сплёвывая с губ воду и песок, счастливо хохочем, отворачиваясь от наседающих меньших соратников волны-великанши. А я, всё ещё удерживая у своего бока Никиту, чувствую ладонью его птичьи рёбрышки и учащённо стучащее воробьиное сердечко …
В этой схватке мы сражаемся с морем около часа – фантастический срок свободы для моих пацанов!
А потом валяемся на покрывалах, уставшие. Эрик, растянувшись на метр двадцать своего роста, прячет под полотенце продрогшее тело, покрывшееся гусиной кожей.
Но Никита неусидчив и, чуть согревшись, уже исследует полуспущенный на берегу, игровой батут.
И рычит в трёх метрах от нас неугомонный Азов, норовя докатиться волнами, призывая на новую схватку. И жаркое солнце, усиливая накал, поджаривает нас, подталкивая вступить в битву…
И снова мы - три богатыря земных – в сече с витязями Нептуна. И с моих опалённых плеч навстречу им летит альбатросом Эрик, а вьющийся под водой боевым дельфином Никита, вспарывает подбрюшья врагов. И чёрные дыры Азова вновь поглощают и воскрешают нас…
Так - с интервалами при выходе на берег, чтоб набраться сил - мы воюем с морем до заката, и битва эта закончившиеся, конечно же, боевой ничьёй!
3. Утром
Утро моего отъезда. Пока все спят в номере, иду к раннему морю. Я обгорел вчера основательно. Живот, грудь и плечи жжёт особенно. Сон был прерывистый: малейшее движение приносило пробуждающую боль. Но я знаю, что прохладный бальзам Азова остудит и исцелит воспалённую телесную оболочку.
Он встречает меня всё тем же штормовым рычанием...
«И сколько же надо сил, - думаю я - чтобы вот так - из ночи в день, изо дня в ночь - катить и катить многотонные, громадные, неубывающие водные валы!». Глядя на них, вот уж действительно, чувствуешь себя песчинкой!..
Почти безлюдно на берегу. Два-три купальщика просматриваются в волнах. Накаты их так же мутны и пенны, как накануне. Иду на них, будто на амбразуру – сходу, прямо, без остановок, глаза в глаза! Удар!..
Нет, невозможно устоять на ногах от встречного напора штормовой стихии! Я повержен, сбит. Но исцеляющий бальзам волн поглотивших меня всецело, охлаждает все поры, омывает каждый обожжённый участок кожи! И я снова в раю. И как жаль, что с раем нужно расставаться!
Мокрый, не обтёртый, иду в гостиницу. Солнце восходит и совсем не жжёт. Пока дохожу – обсыхаю. Душ не принимаю, лишь обмываю от песка ноги. Таким способом, соль Азова я увезу в свои камышовые плавни на себе!
Мамочки-бабушки уже поднялись, как и наши ребята. Мальчишки с утра утыкаются в гаджеты – вот характерная отличительность современной детворы от детей нашего поколения!
Завтрак с манной кашей и чаем с сыром.
Последний обмен словами и пожеланиями.
Последние фотокадры на память.
До свидания, Аня! До встречи, Никита и Егор! Растите в мире и счастье!
Выходим на улицу. Лена и Эрик провожают меня на остановку маршрутки, идущей в Темрюк. Вот и она.
Прощальные объятия. Улыбки. Взмахи рук в окно салона…
До нового курортного сезона, северяне мои дорогие! Я знаю, мы ещё встретимся!
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
