— Нинок, дай-ка мне взаймы буханочку белого. Через два дня пенсия, расплачусь. И колбаски граммов триста, какой подешевле. Будь другом!
— Хорошо, Николаич. Смотри, не забудь! Я всё записываю! — с улыбкой ответила Нинок, пышнотелая хозяйка небольшой уютной лавки, в которой чего только не было: тут и продукты тебе, и посуда, и куча разных мелочей, необходимых в хозяйстве, и даже одежонка какая-никакая имелась.
— Вот спасибо. Уважила старика. Пока, Баобабочка! — усмехнулся крепенький еще дед, складывая продукты в помятый целлофановый пакет.
Вы спросите, почему Баобабочка? Да всё очень просто. У Нинки муж-то — африканец. Из самого (или самой) Зимбабве. Какое-то мудрёное у него имя, но жена зовёт его Мишей, Михаилом, если полностью. Они с Нинкой как поженились, в свадебное путешествие в это самое Зимбабве и умчались. К его родителям. Погостить. Целых два месяца там были. Приехали обратно весёлые, довольные. Нинок рассказывала о тамошних жителях, которые приняли её хорошо. Еще о том, как видела на воле настоящего живого бегемота. Но больше всех ей понравились баобабы. О них Нинок могла рассказывать долго и с придыханием. Однажды кто-то, увидев её издалека, сказал: "Глядите, вон там наша Баобабочка движется!" Те, кто рядом стояли, прыснули и устремились к Нинкиному магазину. А прозвище с тех пор прижилось. Нинка на него ничуть не обижается.
Миша освоился быстро, устроился на работу в котельную, сутки-трое, стал зарабатывать хоть и не большие, но деньги. Мог иногда и пивка тяпнуть с поселковыми мужиками. В общем, всё путём было.
Однажды с Нинкой случилось несчастье. При попытке достать с верхней полки витрины последнюю упаковку цейлонского чая она упала со стремянки, ушиблась головой и сломала ногу.
Все покупатели дружно начали спасать свою Баобабочку. Вызвали скорую, позвонили Михаилу. Тот примчался, приник своими толстыми черными губами к Нинкиным, накрашенным алой помадой.
— Дыхание рот-в-рот, — пронесся шепоток по торговому залу. Мужики стойко завидовали африканцу, ибо каждый хотел быть на его месте.
Ногу Нинке загипсовали на три месяца. С головой похуже получилось. Баобабочку начали мучить видения. Все люди в её воображении стали баобабами. Толстыми крепкими высоким деревьями с небольшими, но густыми ярко-зелёными кронами на самых верхушках. Кто бы ни приходил её проведать, все оказывались огромными говорящими баобабами. Даже Михаил...
А тем временем, в посёлке начали происходить странные вещи. Люди стали очень раздражительными, споря, кому сегодня идти в дальний магазин. Мужья вымещали зло на женах и наоборот. Дети капризничали и не хотели ходить в школу без привычных мягких сдобных булочек, которые продавались только в Нинкиной лавке. Влюблённые разбегались, не успев сказать друг другу о своих высоких чувствах. В благополучных ранее семьях доходило до разводов и суицидов. Мир валился к чертям, и только баобабы невозмутимо росли ввысь и вширь.
Прошло три нелёгких апокалиптических месяца. Окружающее Нинку пространство стало злым и жестоким. Надо было что-то предпринимать.
Нинок лежала на диване, шевеля сломанной ногой и читая Рэя Брэдбери.
— Вот. Эффект бабочки. Это про меня. Только с небольшой поправкой на "бао", — сказала она. Завтра ей предстояло снимать гипс, спасать мир и избавляться от баобабов в голове.
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
