Сразу оговорюсь, я не считаю себя знатоком собак. То, что я решился сказать о них несколько слов, это всего лишь желание стороннего наблюдателя поговорить о явлении, к которому он неравнодушен, и уж совсем не для того, чтобы стать на сторону одного из двух непримиримых лагерей: почитателей собак и их воинствующих противников.
Что мне особенно нравится в собаках так это то, что они все такие разные. У каждой породы своя неподражаемая внешность, а про характеры уж и говорить нечего. Но именно эти обстоятельства создали мне прямо-таки неразрешимую задачу, когда я задумал обзавестись четвероногим приятелем, и по сей день я так и не решил ее. Наверное, это потому, что я никак не могу до конца разобраться в самом себе. Если когда-нибудь мне удастся все-таки сделать это, то выбор собаки произойдет сам собой. Так, во всяком случае, представляется мне.
Наверняка, не у меня одного, а у многих из тех, кто никак не мог решить, на какой породе ему остановиться, не раз и не два мелькала мысль, когда они видели какого-нибудь устрашающего вида сторожевого пса: вот он не просто верный друг, но еще и надежный защитник. Ведь что не говори, а представительная внешность всегда действует завораживающе. Может, поэтому среди тех, кто выбивается в начальники, всегда больше таких, у кого рост повыше и вид повнушительней.
Если что смущало меня в таких собаках, так это их размеры. В малогабаритной городской квартире, где и одному-то особо развернуться негде ужиться с ними, ясное дело, не так-то легко. А тут вдруг соседка по подъезду, живущая этажом ниже, завела огромную, с каким-то голубоватым окрасом, овчарку. Попадаясь навстречу этой зверюге, я тут же почтительно уступал ей дорогу и чувствовал у себя на загривке непрошенный холодок, когда она удостаивала меня своим ледяным, подозрительным взглядом. При этом ее хозяйка, что называется, цвела и пахла, а однажды, когда я в очередной раз посторонился, пропуская сурового пса, понимающе улыбнулась и сказала голосом человека, знающего себе цену:
- С тех пор, как у меня появилась Нотти, я стала, прямо, другим человеком. Она научила меня самоуважению. Когда я теперь иду с ней по улице, передо мной все, как один, расступаются.
Я хотел поправить ее, что расступаются не перед ней, а исключительно из-за боязни осложнений с ее овчаркой. Однако присутствие угрюмой псины, как-то не очень располагало говорить соседке правду.
Этот разговор заставил меня призадумался, не чувство ли собственной неполноценности двигает мною, когда я помышляю о служебной собаке. Дескать, она, как и для соседки, станет мне нечто вроде подпорки для придания веса собственному самомнению.
Ни к какому определенному выводу я не пришел. К тому же я вскоре не на шутку увлекся охотой и, вроде как, стал определяться, какой породы собаку я бы хотел взять себе в сотоварищи. По тогдашнему моему мнению, пес, в первую очередь, должен был придать моей, сегодня напрочь уже забытой страсти, некую законченную основательность. Но, пока я раздумывал, на какой породе мне окончательно остановиться, два случая заставили меня радикальным образом пересмотреть свои взгляды.
В охотничьем коллективе, в котором я состоял, был некто Вялов. Однажды, когда мы возвращались с утиной охоты, нам встретился местный житель из села, прилегающего к охотничьим угодьям. Впереди мужчины трусил неказистый черно белый спаниель. Ружье у аборигена отсутствовало, и, тем не менее, он весь был обвешан тушками диких уток.
Вялова страшно заинтересовало это обстоятельство. Он разговорился с туземцем и узнал преинтереснейшую историю. Каждый раз, когда заканчивались дни, разрешенного отстрела уток, этот старожил отправлялся в угодья, и его пес отыскивал в зарослях камыша многочисленных подранков и благополучно доставлял их своему предприимчивому хозяину.
Рассказ оборотистого автохтона, видимо, произвел сильное впечатление на Вялова. Во всяком случае, он вскоре обзавелся щенком шотландского сеттера.
Через год щенок превратился в поджарого, огненного окраса, красавца пса. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы сообразить – это прирожденный охотник. Что говорить, не я один, все завидовали Вялову, когда впервые увидели Годо, так звали эту собаку, на утиной охоте.
Мне он сразу показался живым воплощением бьющей через край жизни, а едва мы оказались в охотничьих угодьях, в него и вовсе, будто вселился какой-то бес. Видимо, очутившись на природе, он ошалел от множества непривычных запахов и от возбуждения носился по округе, жизнерадостно распугивая на своем пути все живое, с такой скоростью, что казалось он умудряется устремляться во все стороны сразу.
Стрелок из Вялова всегда был никакой, но на этот раз в самом начале охоты ему удалось подстрелить чирка, есть такие утки размером не больше голубя, и тот упал на открытую воду, задрав неподвижно в небо свои перепончатые лапки. Само собой, Вялов послал Годо за уткой.
Я стоял неподалеку и отлично видел, как пес, оставляя за собой буруны, стремительно поплыл за своей первой добычей. Сейчас я абсолютно убежден, что Годо не собирался причинять чирку никакого вреда. Скорее всего, он только собирался обнюхать его, но, едва морда собаки коснулась подранка, тот мгновенно перевернулся и что есть силы заколотил лапами по морде сеттера. Ошарашенный такой наглостью пес с позорной стремительностью дал задний ход, а чирок поднялся на крыло и потянул над водой к близлежащему камышу. По нему никто не стрелял, боясь зацепить дробью незадачливого пса. После этого случая ничто не могло заставить Годо приблизиться к утке, и ничего, кроме хлопот, он не принес своему хозяину.
На той охоте Вялов так ничего и не добыл. Годо больше я не видел, а Вялов на вопросы, куда делась его собака, упрямо отмалчивался.
Вспоминая этого сеттера, я думаю, славный все-таки это был пес, хотя и без царя в голове, но добрый и жизнерадостный.
В том же сообществе охотников состоял мой ровесник, бородатый Жека, большой фанат гитары и ночных посиделок у костра. По моем наблюдениям, охотником он решил стать, впрочем, так же, как и я, по неким романтичным соображениям.
Как-то этот бородач объявил, что по случаю, по какому он не распространялся, сделался владельцем охотничьего пса, и, когда мы купили лицензию на отстрел диких коз, не преминул взять его с собой в лес. Пес оказался типичным лопоухим кокер спаниелем. Не понятно, с какого перепугу, Жеке втемяшилось в голову, будто в нем есть способности гончей собаки.
Длинной дорогой до охотничьих угодий Жека без устали убеждал нас в тонком чутье его Лады, а, главное, в ее умении, как он это определил, так и осталось для всех загадкой, цепко идти по следу зверя.
Первый загон у нас вышел холостым. Те, кто стоял на номерах, так и не дождались зверя, то ли его в этом месте не было вовсе, то ли он ушел не замеченным в зазор между загонщиками и номерами.
Последним на просеку, где стояли номера вышел Жека, но Лады с ним не было. Не появилась она ни через четверть часа, ни через полчаса. Напрасно Жека звал ее, пока не сорвал горло. Однако никто не предложил ему бросить кокера на произвол его собачей судьбы. Одного взгляда на убитого горем Жеку было достаточно, чтобы понять – он без Лады из леса не уйдет.
На этом наша охота в тот день окончилась. Всю оставшуюся часть дня мы искали потерявшегося кокера. Когда же под вечер он неожиданно пулей вылетел из зарослей орешника, то неизвестно было Жека или он радовался этой встрече больше.
На обратном пути председатель нашего охотничьего сообщества, Иван Коростылев, долго смотрел на кокера пристальным взглядом, прежде чем с чувством проговорил:
- Сука ты, Лада.
- Конечно, сука, - безмятежно согласился Жека, ласково почесывая дремлющего у него не коленях пса за ухом. – Ясный перец, она не кобель.
В ответ Иван только вздохнул и молча покачал головой, мол, что тут скажешь.
Потом с Жеки, конечно, было взято слово, что впредь он никогда не возьмет на коллективные охоты своего обожаемого пса, да он, по-моему, и сам уже не собирался делать этого.
После этих двух случаев я окончательно осознал, что, живя в городе, даже из самой породистой собаки, довольно сложно воспитать себе толкового товарища по охоте, а, просто, заводить себе живую игрушку, мне не хотелось. Особенно, после того, как у своих знакомых я увидел бордер-колли, пса черно-белого окраса, с умными глазами и нрава проверенного временем друга.
Никогда прежде я не видел ни в ком столько дружелюбия и желания ничем не омрачать с кем-то отношения. Хозяевам, однако, видимо, было мало этих достоинств дружелюбного пса. Они с гордостью продемонстрировали мне свои чудеса дрессировки, заставляя собаку проделывать, прям-таки, цирковые номера: ходить на задних лапах, прыгать сальто-мортале и проделывать по первому слову другие замысловатые штучки.
Поначалу они меня забавляли, но мало-помалу у меня начала крепнуть обида за умницу пса, преданность которого эксплуатировалась подобным образом. Впрочем, я могу ошибаться и бордер-колли, с чем черт не шутит, сама мечтала об артистической карьере, но вместо в ярких огнях арены вынуждена была довольствоваться зрителями в стесненных домашних условиях. Так что, вполне возможно, я напрасно вообразил, что в глазах донельзя добродушной собаки, когда мы встречались взглядами, я читал: «Ты даже не представляешь до чего мне неприятны все эти упражнения, но ничего не поделать, ведь я так люблю своих хозяев».
Вероятно это связано с тем, что любые номера с дрессированными животными вызывают в душе у меня протест. Муштровать их, с праздной целью удивить кого-то невиданными трюками, представляется мне болезненным любопытством: насколько можно далеко зайти, чтобы заставить животное жить не своей жизнью. Как можно говорить о любви к кому-нибудь, если у него отбирают самое главное: его природное достоинство.
Все собаки, о которых я говорил до сих пор были более менее окружены заботами своих хозяев. Однако на свете существует многочисленный класс псов, которые живут сами по себе. Само собой, я говорю о дворнягах, этих люмпенах собачьего мира.
Во дворе, в котором прошло мое детство, всегда находила себе пристанище какая-нибудь беспородная псина. Возле сарайчика, где дворник хранил нехитрые реквизиты своего ремесла, мы, мальчишки, соорудили из подсобных материалов собачью будку, в которой жил очередной собачий беспризорник. Одну из этих собак я не могу забыть до сих пор. У нее был огромная голова стаффордширского терьера и несуразно длинное туловище на коротких лапах, как у бассета. Казалось, что этот нелепый пес был вылеплен каким-то неумелым скульптором и потом оживлен для какой-то неведомой мне цели. Вспоминая об этой собаке, мне всегда на память приходят картины Модильяни: те же гротескные формы головы, изломанные линии тела и невыразимая печальность взгляда.
Он был молчалив этот пес. Во всяком случае, я не припомню, чтобы я слышал, когда бы он рычал или лаял. Но, главное, что притягивало меня к нему, были его глаза. Они светились такой грустной мудростью, что, когда этот пес и я встречались взглядами, я замирал, и, если рядом не оказывалось других мальчишек, известных пересмешников, мы подолгу стояли неподвижно друг против друга. Мне тогда мерещилось, да, пожалуй, и теперь так кажется, что мы смотрели одинаково на мир, тщась найти в нем какой-то таинственный смысл, без которого жизнь становится пустой и ненужной.
Обычно этот дворовой приемыш лежал возле своей нелепой будки или бродил по двору, почтительно уступая дорогу людям, но однажды я не увидел его на привычном месте. Не было видно его и во дворе, а перед его убогим жилищем лежали нетронутые кости и колбасные ошметки.
Я заглянул в конуру. Пес лежал там, неподвижно уткнув морду в передние лапы. Почувствовав мое присутствие, он поднял голову. Наши взгляды встретились, но лишь на секунду другую. Точно не найдя для себя ничего достойного внимания, он снова закрыл глаза и опустил голову.
- Что это с ним? – растерянно спросил я у проходившей мимо соседки, и она рассказала, что какой-то мужчина, проходя по нашему двору, увидел этого пса и несказанно удивился: «Ты еще жив?» Потом незнакомец сел в троллейбус на остановке неподалеку от дома и уехал в неизвестном направлении.
Бедный пес так и не вышел из будки до самого вечера, а на другой день и вовсе исчез. Куда? Не знаю. Я не решился спросить кого-нибудь о судьбе этой нескладной собаки, боясь услышать новость, которая меня ужаснет. Мне хотелось тогда, да и теперь хочется думать, что она, наконец, обрела свое заветное место в жизни, а вместе с ним и неизвестное мне собачье счастье.
Сам я до сих пор так и не обзавелся четвероногим приятелем, но ко всем собакам отношусь с большим уважением: все-таки, что не говори, а ужиться с людьми не у всякого живого создания хватит терпенья.
Приснился раз, бог весть с какой причины,
Советнику Попову странный сон:
Поздравить он министра в именины
В приемный зал вошел без панталон;
Но, впрочем, не забыто ни единой
Регалии; отлично выбрит он;
Темляк на шпаге; всё по циркуляру —
Лишь панталон забыл надеть он пару.
2
И надо же случиться на беду,
Что он тогда лишь свой заметил иромах,
Как уж вошел. «Ну, — думает, — уйду!»
Не тут-то было! Уж давно в хоромах.
Народу тьма; стоит он на виду,
В почетном месте; множество знакомых
Его увидеть могут на пути —
«Нет, — он решил, — нет, мне нельзя уйти!
3
А вот я лучше что-нибудь придвину
И скрою тем досадный мой изъян;
Пусть верхнюю лишь видят половину,
За нижнюю ж ответит мне Иван!»
И вот бочком прокрался он к камину
И спрятался по пояс за экран.
«Эх, — думает, — недурно ведь, канальство!
Теперь пусть входит высшее начальство!»
4
Меж тем тесней всё становился круг
Особ чиновных, чающих карьеры;
Невнятный в аале раздавался звук;
И все принять свои старались меры,
Чтоб сразу быть замеченными. Вдруг
В себя втянули животы курьеры,
И экзекутор рысью через зал,
Придерживая шпагу, пробежал.
5
Вошел министр. Он видный был мужчина,
Изящных форм, с приветливым лицом,
Одет в визитку: своего, мол, чина
Не ставлю я пред публикой ребром.
Внушается гражданством дисциплина,
А не мундиром, шитым серебром,
Всё зло у нас от глупых форм избытка,
Я ж века сын — так вот на мне визитка!
6
Не ускользнул сей либеральный взгляд
И в самом сне от зоркости Попова.
Хватается, кто тонет, говорят,
За паутинку и за куст терновый.
«А что, — подумал он, — коль мой наряд
Понравится? Ведь есть же, право слово,
Свободное, простое что-то в нем!
Кто знает! Что ж! Быть может! Подождем!»
7
Министр меж тем стан изгибал приятно:
«Всех, господа, всех вас благодарю!
Прошу и впредь служить так аккуратно
Отечеству, престолу, алтарю!
Ведь мысль моя, надеюсь, вам понятна?
Я в переносном смысле говорю:
Мой идеал полнейшая свобода —
Мне цель народ — и я слуга народа!
8
Прошло у нас то время, господа, —
Могу сказать; печальное то время, —
Когда наградой пота и труда
Был произвол. Его мы свергли бремя.
Народ воскрес — но не вполне — да, да!
Ему вступить должны помочь мы в стремя,
В известном смысле сгладить все следы
И, так сказать, вручить ему бразды.
9
Искать себе не будем идеала,
Ни основных общественных начал
В Америке. Америка отстала:
В ней собственность царит и капитал.
Британия строй жизни запятнала
Законностью. А я уж доказал:
Законность есть народное стесненье,
Гнуснейшее меж всеми преступленье!
10
Нет, господа! России предстоит,
Соединив прошедшее с грядущим,
Создать, коль смею выразиться, вид,
Который называется присущим
Всем временам; и, став на свой гранит,
Имущим, так сказать, и неимущим
Открыть родник взаимного труда.
Надеюсь, вам понятно, господа?»
11
Раадался в зале шепот одобренья,
Министр поклоном легким отвечал,
И тут же, с видом, полным снисхожденья,
Он обходить обширный начал зал:
«Как вам? Что вы? Здорова ли Евгенья
Семеновна? Давно не заезжал
Я к вам, любезный Сидор Тимофеич!
Ах, здравствуйте, Ельпидифор Сергеич!»
12
Стоял в углу, плюгав и одинок,
Какой-то там коллежский регистратор.
Он и к тому, и тем не пренебрег:
Взял под руку его: «Ах, Антипатор
Васильевич! Что, как ваш кобелек?
Здоров ли он? Вы ездите в театор?
Что вы сказали? Всё болит живот?
Aх, как мне жаль! Но ничего, пройдет!»
13
Переходя налево и направо,
Свои министр так перлы расточал;
Иному он подмигивал лукаво,
На консоме другого приглашал
И ласково смотрел и величаво.
Вдруг на Попова взор его упал,
Который, скрыт экраном лишь по пояс,
Исхода ждал, немного беспокоясь.
14
«Ба! Что я вижу! Тит Евсеич здесь!
Так, так и есть! Его мы точность знаем!
Но отчего ж он виден мне не весь?
И заслонен каким-то попугаем?
Престранная выходит это смесь!
Я любопытством очень подстрекаем
Увидеть ваши ноги... Да, да, да!
Я вас прошу, пожалуйте сюда!»
15
Колеблясь меж надежды и сомненья:
Как на его посмотрят туалет, —
Попов наружу вылез. В изумленье
Министр приставил к глазу свой дорнет.
«Что это? Правда или наважденье?
Никак, на вас штанов, любезный, нет?» —
И на чертах изящно-благородных
Гнев выразил ревнитель прав народных.
16
«Что это значит? Где вы рождены?
В Шотландии? Как вам пришла охота
Там, за экраном снять с себя штаны?
Вы начитались, верно, Вальтер Скотта?
Иль классицизмом вы заражены?
И римского хотите патриота
Изобразить? Иль, боже упаси,
Собой бюджет представить на Руси?»
17
И был министр еще во гневе краше,
Чем в милости. Чреватый от громов
Взор заблестел. Он продолжал: «Вы наше
Доверье обманули. Много слов
Я тратить не люблю». — «Ва-ва-ва-ваше
Превосходительство! — шептал Попов. —
Я не сымал... Свидетели курьеры,
Я прямо так приехал из квартеры!»
18
«Вы, милостивый, смели, государь,
Приехать так? Ко мне? На поздравленье?
В день ангела? Безнравственная тварь!
Теперь твое я вижу направленье!
Вон с глаз моих! Иль нету — секретарь!
Пишите к прокурору отношенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
19
Но, строгому благодаря надзору
Такого-то министра — имярек —
Отечество спаслось от заговору
И нравственность не сгинула навек.
Под стражей ныне шлется к прокурору
Для следствия сей вредный человек,
Дерзнувший снять публично панталоны.
Да поразят преступника законы!
20
Иль нет, постойте! Коль отдать под суд,
По делу выйти может послабленье,
Присяжные-бесштанники спасут
И оправдают корень возмущенья;
Здесь слишком громко нравы вопиют —
Пишите прямо в Третье отделенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
21
Он поступил законам так противно,
На общество так явно поднял меч,
Что пользу можно б административно
Из неглиже из самого извлечь.
Я жертвую агентам по две гривны,
Чтобы его — но скрашиваю речь, —
Чтоб мысли там внушить ему иные.
Затем ура! Да здравствует Россия!»
22
Министр кивнул мизинцем. Сторожа
Внезапно взяли под руки Попова.
Стыдливостью его не дорожа,
Они его от Невского, Садовой,
Средь смеха, крика, чуть не мятежа,
К Цепному мосту привели, где новый
Стоит, на вид весьма красивый, дом,
Своим известный праведным судом.
23
Чиновник по особым порученьям,
Который их до места проводил,
С заботливым Попова попеченьем
Сдал на руки дежурному. То был
Во фраке муж, с лицом, пылавшим рвеньем,
Со львиной физьономией, носил
Мальтийский крест и множество медалей,
И в душу взор его влезал всё далей.
24
В каком полку он некогда служил,
В каких боях отличен был как воин,
За что свой крест мальтийский получил
И где своих медалей удостоен —
Неведомо. Ехидно попросил
Попова он, чтобы тот был спокоен,
С улыбкой указал ему на стул
И в комнату соседнюю скользнул.
25
Один оставшись в небольшой гостиной,
Попов стал думать о своей судьбе:
«А казус вышел, кажется, причинный!
Кто б это мог вообразить себе?
Попался я в огонь, как сноп овинный!
Ведь искони того еще не бе,
Чтобы меня кто в этом виде встретил,
И как швейцар проклятый не заметил!»
26
Но дверь отверзлась, и явился в ней
С лицом почтенным, грустию покрытым,
Лазоревый полковник. Из очей
Катились слезы по его ланитам.
Обильно их струящийся ручей
Он утирал платком, узором шитым,
И про себя шептал: «Так! Это он!
Таким он был едва лишь из пелён!
27
О юноша! — он продолжал, вздыхая
(Попову было с лишком сорок лет), —
Моя душа для вашей не чужая!
Я в те года, когда мы ездим в свет,
Знал вашу мать. Она была святая!
Таких, увы! теперь уж боле нет!
Когда б она досель была к вам близко,
Вы б не упали нравственно так низко!
28
Но, юный друг, для набожных сердец
К отверженным не может быть презренья,
И я хочу вам быть второй отец,
Хочу вам дать для жизни наставленье.
Заблудших так приводим мы овец
Со дна трущоб на чистый путь спасенья.
Откройтесь мне, равно как на духу:
Что привело вас к этому греху?
29
Конечно, вы пришли к нему не сами,
Характер ваш невинен, чист и прям!
Я помню, как дитёй за мотыльками
Порхали вы средь кашки по лугам!
Нет, юный друг, вы ложными друзьями
Завлечены! Откройте же их нам!
Кто вольнодумцы? Всех их назовите
И собственную участь облегчите!
30
Что слышу я? Ни слова? Иль пустить
Уже успело корни в вас упорство?
Тогда должны мы будем приступить
Ко строгости, увы! и непокорство,
Сколь нам ни больно, в вас искоренить!
О юноша! Как сердце ваше черство!
В последний раз: хотите ли всю рать
Завлекших вас сообщников назвать?»
31
К нему Попов достойно и наивно:
«Я, господин полковник, я бы вам
Их рад назвать, но мне, ей-богу, дивно...
Возможно ли сообщничество там,
Где преступленье чисто негативно?
Ведь панталон-то не надел я сам!
И чем бы там меня вы ни пугали —
Другие мне, клянусь, не помогали!»
32
«Не мудрствуйте, надменный санкюлот!
Свою вину не умножайте ложью!
Сообщников и гнусный ваш комплот
Повергните к отечества подножью!
Когда б вы знали, что теперь вас ждет,
Вас проняло бы ужасом и дрожью!
Но дружбу вы чтоб ведали мою,
Одуматься я время вам даю!
33
Здесь, на столе, смотрите, вам готово
Достаточно бумаги и чернил:
Пишите же — не то, даю вам слово:
Чрез полчаса вас изо всех мы сил...«»
Тут ужас вдруг такой объял Попова,
Что страшную он подлость совершил:
Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!
34
Явились тут на нескольких листах:
Какой-то Шмидт, два брата Шулаковы,
Зерцалов, Палкин, Савич, Розенбах,
Потанчиков, Гудям-Бодай-Корова,
Делаверганж, Шульгин, Страженко, Драх,
Грай-Жеребец, Бабиов, Ильин, Багровый,
Мадам Гриневич, Глазов, Рыбин, Штих,
Бурдюк-Лишай — и множество других.
35
Попов строчил сплеча и без оглядки,
Попались в список лучшие друзья;
Я повторю: как люди в страхе гадки —
Начнут как бог, а кончат как свинья!
Строчил Попов, строчил во все лопатки,
Такая вышла вскоре ектенья,
Что, прочитав, и сам он ужаснулся,
Вскричал: «Фуй! Фуй!» задрыгал —
и проснулся.
36
Небесный свод сиял так юн я нов,
Весенний день глядел в окно так весел,
Висела пара форменных штанов
С мундиром купно через спинку кресел;
И в радости уверился Попов,
Что их Иван там с вечера повесил, —
Одним скачком покинул он кровать
И начал их в восторге надевать.
37
«То был лишь сон! О, счастие! О, радость!
Моя душа, как этот день, ясна!
Не сделал я Бодай-Корове гадость!
Не выдал я агентам Ильина!
Не наклепал на Савича! О, сладость!
Мадам Гриневич мной не предана!
Страженко цел, и братья Шулаковы
Постыдно мной не ввержены в оковы!»
38
Но ты, никак, читатель, восстаешь
На мой рассказ? Твое я слышу мненье:
Сей анекдот, пожалуй, и хорош,
Но в нем сквозит дурное направленье.
Всё выдумки, нет правды ни на грош!
Слыхал ли кто такое обвиненье,
Что, мол, такой-то — встречен без штанов,
Так уж и власти свергнуть он готов?
39
И где такие виданы министры?
Кто так из них толпе кадить бы мог?
Я допущу: успехи наши быстры,
Но где ж у нас министер-демагог?
Пусть проберут все списки и регистры,
Я пять рублей бумажных дам в залог;
Быть может, их во Франции немало,
Но на Руси их нет — и не бывало!
40
И что это, помилуйте, за дом,
Куда Попов отправлен в наказанье?
Что за допрос? Каким его судом
Стращают там? Где есть такое зданье?
Что за полковник выскочил? Во всем,
Во всем заметно полное незнанье
Своей страны обычаев и лиц,
Встречаемое только у девиц.
41
А наконец, и самое вступленье:
Ну есть ли смысл, я спрашиваю, в том,
Чтоб в день такой, когда на поздравленье
К министру все съезжаются гуртом,
С Поповым вдруг случилось помраченье
И он таким оделся бы шутом?
Забыться может галстук, орден, пряжка —
Но пара брюк — нет, это уж натяжка!
42
И мог ли он так ехать? Мог ли в зал
Войти, одет как древние герои?
И где резон, чтоб за экран он стал,
Никем не зрим? Возможно ли такое?
Ах, батюшка-читатель, что пристал?!
Я не Попов! Оставь меня в покое!
Резон ли в этом или не резон —
Я за чужой не отвечаю сон!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
