Путь домой занял почти четыре часа — бесцельно моталась по магазинам, тратя полученные деньги, зашла в кинотеатр, но высидеть смогла лишь двадцать минут, потом попила кофе в какой-то забегаловке и только после этого направила стопы к родным пенатам.
Вечером дома собрался наш постоянный «совет в Филях». Что касается Филей, то тут недалеко от истины. Мы живем именно в Филях — есть такой район в Москве, на западе столицы. Действующие члены совета не меняются уже много лет. Это я, Катька и Рита. Раньше в совете состояла еще одна наша общая подруга — Нина, но она благополучно вышла замуж за иностранца и теперь проживает фантастически благополучно в невероятно благополучной Швейцарии. Мы от Нинки регулярно получаем гуманитарную помощь в виде носильных вещей, потому немного представляем о швейцарском благополучии. Она все зовет в гости в свое благополучие, но пока это лишь сказка, кажущаяся раем. Перед каждой зарплатой мы клятвенно обещаем Нинусе приехать и собственными глазами увидеть ее благополучие, однако, скорее всего, придется с этой мечтой расстаться навсегда.
— Тебя надо выдать замуж, — предложила самый простой вариант выхода из создавшейся ситуации подруга. — Причем срочно, пока деньги не закончились.
Конечно, Рите легко говорить. Она замужем уже пятнадцать лет, со своим благоверным живет душа в душу. Другого варианта существования даже не представляет и вечно стремится выдать меня всеми правдами и неправдами замуж. Уж сколько женихов Рита приводила в наш дом, сколько сил приложила, расхваливая мои способности, — знаем только мы трое, вернее, четверо.
Тут неожиданно взяла слово дочь.
— Рита, — обратилась Катька к моей подруге. Она ее по имени зовет. Так уж у нас издавна заведено. — Ситуация резко поменялась. Мусь не просто безработная, она безработная с «клеймом» в трудовой книжке. Ее даже биржа труда не примет на учет. Вы тут пока чаи гоняли, пока маман сопли по клеенке размазывала, я в Интернете полазила, почитала трудовое законодательство и теперь знаю, что устроиться на работу ей будет совсем не просто. Пусть уж лучше по договору трудится в издательстве, а параллельно займемся следующим…
Мы с Ритой рты раскрыли от удивления. Вот это речь! Живет ребенок рядом, растет вроде каждый день по чуть-чуть, а потом оказывается, что он уже не ребенок, а совершенно взрослая, сформировавшаяся личность. Обычно Катька права голоса на совете не имела, ей разрешалось лишь присутствовать, и то всего последние два года. Мы с интересом прислушались к тому, что говорил бывший ребенок.
— Чтобы найти соответствующего нашим запросам жениха или хотя бы обыкновенного спонсора, нужно соответствующе выглядеть.
Катька оценивающе оглядела меня, пощелкала языком и категорично изрекла:
— Не годится!
— А что во мне не так? Что? — заныла я.
Рита в знак согласия закивала головой.
— Все не так. Шмотки носят совсем другие — раз. Ты стала отставать от моды, ленишься шагать в ногу со временем. Прическа и цвет волос у тебя просто ужас — это два. И еще бледность. Ни в какие ворота она не лезет. Загар — вот что радикально изменит тебя в лучшую сторону. Конечно, в одном флаконе с тренажерами. Три. Про четыре, пять и так далее я говорить не буду, пальцев рук и ног не хватит. Пока надо заняться хотя бы этими тремя пунктами. Остальное — будем дорабатывать по ходу действия. Начнем бороться с твоей бытовой неграмотностью. Кстати, Ри, и тебе советую включить в свой ежедневный рацион все вышеперечисленное для Любани.
Я смотрела на дочь и удивлялась. Откуда в ней столько нездорового, а может, наоборот — здорового практицизма? Вроде росла она как все дети, ничего специального я не предпринимала, ни в какие навороченные кружки ее не водила, книжек заумных ей на ночь не читала. Кроме кинотеатра, цирка, планетария да зоопарка мы с Катькой никуда совместно не ходили. Неужели современные дети так ушли в своем развитии, что в пятнадцать лет знают больше нас, взрослых?
— Где ж мы столько денег возьмем на твои радикальные мероприятия?
— Я могу немного подкинуть, — вставила подруга.
Но Катька отмахнулась от нас, как от назойливых мух.
— Не тушуйтесь! Я все продумала.
— ???
— Да. Пока ты тут слезами истекала в гордом состоянии матери-одиночки под Ритины причитания, я работала на наше, заметь, общее будущее благо. Что, думаешь, я в сложившейся ситуации не заинтересованное лицо? Ты ожидала, что твоя дочь сложит на манер ангела ручки и будет ждать манны небесной?
— Ты-то уж точно на ангела не смахиваешь, Рыжик.
— Отстань, Любаня, я не перекрашусь, эта тема закрыта. А в твоем возрасте можно уже и более классические цвета использовать.
— Еще блондинкой предложи стать.
На Любаню я не обижаюсь, только приветствую. Дочь с детства зовет меня по имени или придумывает какие-нибудь странные производные от слова «мама». У нас с Катькой вечный спор из-за цвета волос. Дело в том, что я обожаю рыжий цвет и всегда крашу волосы в различные его оттенки. Дочь, повзрослев, тоже начала применять мою любимую гамму. Но две рыжих в одной квартире — это как два солнца в одном зените. Явный перебор. Вот и ругаюсь я с дочерью по этому поводу. Но пока к консенсусу не пришли.
— Сколько мы имеем в запасе свободно конвертируемой валюты? — продолжила дочь начатый разговор. Вот неугомонная. — Суммы, которую не жалко потратить на светлое будущее?
— Мало.
— Мало как-то в цифрах должно быть озвучено.
— Ну, давайте я вам добавлю? — Рита чуть не плакала оттого, что ее помощь не принималась Катькой.
— Что-то около трех тысяч долларов, — пришлось выдать секрет. Я копила на нашу поездку в Париж, хотела сделать Катьке сюрприз. Но теперь о Париже придется забыть.
— Ни фига себе! — Катька аж присвистнула. — Так, нам это годится для подготовительных мероприятий. — И ласково добавила, обращаясь к члену совета: — Ри, мы выкрутимся сами. Поверь.
— Но это все деньги. Имей в виду. Коммунальные платежи, еда, проезд — все входит в эту сумму. Причем на неопределенное время. В издательстве мне работу не скоро дадут. А за ту, что сейчас делаю, половину гонорара мы с тобой потратили еще в прошлом месяце.
Однако Катька уже не слушала, целиком углубившись в какие-то подсчеты. Мы с Ритой не стали мешать, еще немного поболтали, потом я ее проводила и пошла немного поработать. Редактор из издательства звонила как раз накануне и требовала срочно сдать перевод.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
