Ёкнуло сердце!..
Проламывая ледяной ветер на трёхколёсном электровелике, который за малые габариты, большую грузоподъёмность и рабочее усердие величаю не иначе как Яшкой в память о героическом ишачке из моей Каракалпакской были, я по привычке бросаю взгляд на водонапорную башню. А там…
Там в разлохмаченном хворосте аистиного гнезда белеет – не снежок наметённый, не ледок наслоённый, а… птица! И первая моя мысль со скоростью света опережает всякую логику и аналитику:
«Аист! Не улетел, бедняжка, остался зимовать, одиношечка, может, даже по причине больного крыла или раненой ножки»…
Сбрасываю «газ», останавливаю Яшку, тревожно всматриваюсь вверх, начиная размышлять:
«Да нет же, какой аист: декабрь через два дня! Это, вероятно, клочок бумаги ветер занёс в гнездо. Показалось…».
Для убеждения снимаю очки и протираю стёкла. А, надев их, внятно различаю, что на краю гнезда сидит – нет, не ошибся я первоначально – белопёрая птица, но… голубок, белый голубь, вжавший голову в выпуклую колесом грудь. Он нахохлился и чуть покачивается на ветру.
И отлегло у меня от сердца:
«Вот ведь где пристроился, белокрылый, в отсутствие хозяев! А я уж всяких бед нафантазировал. Ну, сиди, сиди, хотя место, чудак, выбрал ты не самое укромное да тихое. Разве тёплых безветренных чердаков в станице мало? А впрочем, дело твоё, ты здесь птах местный, к осеням-зимам кубанским привычный»…
И, улыбаясь, я кручу ручку скорости, продолжая путь.
Вот и все. Конец венчает дело.
А казалось, делу нет конца.
Так покойно, холодно и смело
Выраженье мертвого лица.
Смерть еще раз празднует победу
Надо всей вселенной — надо мной.
Слишком рано. Я ее объеду
На последней, мертвой, на кривой.
А пока что, в колеснице тряской
К Митрофанью скромно путь держу.
Колкий гроб окрашен желтой краской,
Кучер злобно дергает вожжу.
Шаткий конь брыкается и скачет,
И скользит, разбрасывая грязь,
А жена идет и горько плачет,
За венок фарфоровый держась.
— Вот и верь, как говорится, дружбе:
Не могли в последний раз прийти!
Говорят, что заняты на службе,
Что трамваи ходят до шести.
Дорогой мой, милый мой, хороший,
Я с тобой, не бойся, я иду...
Господи, опять текут калоши,
Простужусь, и так совсем в бреду!
Господи, верни его, родного!
Ненаглядный, добрый, умный, встань!
Третий час на Думе. Значит, снова
Пропустила очередь на ткань. —
А уж даль светла и необъятна,
И слова людские далеки,
И слились разрозненные пятна,
И смешались скрипы и гудки.
Там, внизу, трясется колесница
И, свершая скучный долг земной,
Дремлет смерть, обманутый возница,
С опустевшим гробом за спиной.
Сентябрь 1906
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
