Городской двор в спальном районе Казани. Три часа дня. Двор почти безлюден, только на скамейке у детской площадки сидит местный пьяница Рогозин, да в углу двора на сломанном ящике из-под мороженной рыбы подросток в ожидании, когда появится кто-нибудь из его однолеток, развлекается онлайн игрой на смартфоне.
В дверях третьего подъезда в домашнем халате и с донельзя растрепанной головой возникает Конькова из пятьдесят четвертой квартиры. Она как сомнамбула выходит на середину двора и начинает голосить будто бы не в себе:
- Ума нет! Где ж я возьму его, этот ум?
Мигом встрепенувшись, Рогозин отбрасывает недокуренную сигарету в сторону и подходит вразвалку к Коньковой.
- Нет у тебя ума, эт точно, - с удовольствием подтверждает он. - Раньше о нем надо было думать, когда детей рожала. Никак они сами теперь сказали тебе об этом?
Конькова кивает и всхлипывает. Рогозин с чувством собственного превосходства цокает языком и авторитетно поучает:
- Не расстраивайся. Не одна ты такая сегодня. Нынче умных людей днем с огнем не найдешь. Только они понадобятся еще. Вот спохватятся, а уже поздно.
- Мне-то как быть? – вырывается у Коньковой.
- Простота, - хмыкнув, роняет Рогозин, - плач тебе не поможет, - и снисходительно опять наставляет соседку. - Ты себя дома сначала поставь правильно. Вон у меня жена или сын, чуть взъерепенятся – я их по ушам сразу. Вот они у меня где, - потрясает он в воздухе кулаком.
Неожиданно рядом с ним, точно из-под земли, вырастает его заклятый недруг характерная Клавдия Ивановна, учительница на пенсии, и с места в карьер напускается на пьянчужку:
- Ты чего языком тут свои глупости мелешь?! Дела другого нет? Гляди, сдам я тебя однажды в полицию за твои художества.
Рогозин пятится и бурчит:
- Ишь, защитница. Говори, да не заговаривайся. Я тебе не твой мужик…
- Иди, иди, - цедит сквозь зубы Клавдия Семеновна и сверкает глазами так, что Рогозин мигом понимает, шутки теперь кончились.
Без дальних слов он ретируется, а учительница, обняв Конькову за плечи, отводит ее к скамейке у подъезда дома, укоряя на ходу:
- Чего ты с ним связалась с этим пьяницей? Нашла советчика. Опять молодые с тобой повздорили?
- Они. Дочка, та еще ничего, кричит только сильно – все ей не так, а зять ходит как сыч, слова человеческого не скажет, а сегодня вдруг говорит: «Ума в вас мало». Сил моих больше нет, хоть руки на себя накладывай…
- Ты об этом даже думать не смей, - гневно обрывает ее Клавдия Ивановна и раздумчиво прибавляет. – Разъехаться вам давно надо было.
- Куда ж я от внучки уеду? – изумляется Конькова и так, что у нее даже слезы мгновенно высыхают. – Ее и помыть, и покормить надо – сами-то ее родители весь день на работе.
- Ну, тогда терпи, - отмахивается от нее с досадой Клавдия Семеновна. - Так они тебе скоро совсем на шею сядут.
- Да куда ж терпеть дальше? – жалостливо всхлипывает Конькова.
Учительница качает головой и говорит, как будто дело было уже решенное:
- Вот что, объяснюсь я сама с твоей дочкой, а не послушает, я про нее на сайте компании, где она работает, такой материал выложу, что ей не поздоровится.
- Что ты! – испугано машет на нее руками Конькова. – Может, и вправду, я сама виновата. Где ж мне ума-то было взять – школу едва-едва кончила.
- Какой тебе еще ум нужен? – отмахивается от нее Клавдия Семеновна. – У матери сердце должно быть. Вон в школе у нашей уборщицы пять лет назад сын вздумал жениться, а невеста его жила в другом городе. Они познакомились там, когда он служил в армии. Поехал он договариваться о свадьбе, а через день приходит наша уборщица на работу и говорит: «Сон видела: сыночек меня к себе звал, и так жалобно. Как бы несчастья с ним не случилось». Мы ее, конечно, успокаивать, мол, мало ли что может присниться, а она твердит: «Чувствую, что-то неладное с ним». На другой день она приходит на работу сама не своя, говорит: «Глаза утром открыла, а в комнату сын входит. Сам в белую простынь закутан, глаза закрыты и в лице ни кровинки». Слушать больше она никого не стала, взяла отпуск за свой счет и поехала в тот город, куда сын уехал, и как в воду глядела – сын ее в больницу попал. Возвращался за полночь откуда-то со своей невестой и с местными хулиганами не поладил. Они его ножичком и пырнули. В больницу привезли, а он в сознание не приходит и все мать в бреду зовет.
- Помнил ее, выходит.
- Да кого ж еще звать в беде?
- Дальше-то что было?
- Врачи сказали, не поднимется парень, а случится чудо, на всю жизнь калекой останется. Невеста, как узнала об этом, сразу за другого выскочила – умная оказалась. Зато Степановна наша, как пришла в больницу, так и осталась там. Ночей не спала, хлопотала возле сына и выходила его. Полегчало ему немного – она его домой привезла, и тут уже по врачам, да санаториям ездить с ним стала. Истратилась под чистую, но сына на ноги поставила.
- Правильная она женщина.
- Конечно, - кивает учительница и вдруг прибавляет с непоколебимой силой. – Если матери сердцем не станут жить, что тогда святого в мире останется?! Это Рогозин только, пьянь беспробудная, одним умишком своим пробавляется, да еще хвастает этим.
- Вот-вот, - скороговоркой проговаривает Конькова и смотрит на учительницу с почтительным обожанием.
- Заговорилась я с тобой, - вставая с лавки, решительно говорит Клавдия Семеновна. – У меня уборка дома. Я ведь, как увидела тебя, в чем была – в том и выскочила. Ты тоже иди, незачем сидеть тебе здесь кулемой.
Конькова послушно тоже встает, и они расходятся по своим подъездам.
Во дворе остается один сбитый с толку подросток. Он сидит по-прежнему на сломанном ящике из-под мороженной рыбы и, прежде чем снова вернуться к онлайн игре, довольно долго недоумевает: почему шут гороховый Рогозин живет умом? Это пьяница-то конченный. Да ладно, он, с ним все понятно. И что к уборщице школьной во сне сын явился - это, известная вещь, телепатия. С чего бы вот уму тут не при делах оказаться? И как это вдруг сердцем жить?
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
