В Днепропетровске у призванного из запаса лейтенанта остались двух комнатная квартира, дачный участок в пригороде и семья, жена и двое детей. Когда, как сегодня, он оказывался один в землянке, лейтенант всякий раз извлекал из внутреннего кармана полевой куртки любительский снимок, на котором он был запечатлен с женой, сыном подростком и шестилетней дочкой, и подолгу вглядывался в него.
Нынче же, едва он потянулся к карману с хранимой заботливо там фотографией, снаружи раздался пушечный выстрел, и лейтенант поспешил к выходу из землянки.
У ближней от командирского блиндажа пушки, неподалеку от ее казенной части, на земле дымилась стрелянная гильза. Рядом с пушкой, спиной к лейтенанту, стояли ее командир, батарейный краснобай Григоренко, и незнакомый ефрейтор. Оба они по очереди разглядывали что-то в бинокль.
- Зачем палили? – спросил лейтенант из-за их спин.
- Так, - не отрываясь от бинокля, рассеянно отозвался сержант, - святкуемо день народження.
- Что? – повысил голос лейтенант и, уязвленный невниманием к своей особе со стороны подчиненного ему солдата, громко и зло выругался.
Сержант моментально крутанулся на каблуках, но, увидев перед собой знакомого офицера, тут же обмяк и словоохотливо стал объяснять, источая легкий аромат свежего алкоголя:
– Да ось земляк мий прийшел до нас, говорить день народження у мэнэ, дай стрельнути з гарматы чтоб видсвяткувати його. Я, звычайно, як можна, потим дывлюся в бинокль, а на горище хатыны скло блиснуло, трохы пизнише там чоловика бачу...
- Какой хатыны? – перебил лейтенант.
- Ось той, - передовая ему бинокль, указал пальцем нужное направление сержант.
Лейтенант поднес к глазам оптику и, едва навел в ней резкость, увидел разрушительные последствия самовольного выстрела. На месте приземистого, выбеленного известью, домика на краю разрушенного войной села лежала груда мусора, из которого надгробной стелой торчал остов печной трубы.
До этого дня покрытая очеретом мазанка на сколько хватало глаз была единственным уцелевшим строением. Больше того, в ней жил седой как лунь щуплый старик. Каждый день он копался у себя в огороде, словно был уверен, что его мир никто не посмеет разрушить.
Наблюдая за ним в бинокль, лейтенант часто думал, что, должно быть, какие-то высшие силы покровительствуют этому человеку, отчего в глубине души зарождалась надежда, что, возможно, и его самого провидение не обойдет стороной.
Старика он увидел не сразу. Неестественно скорчившись, тот неподвижно лежал у себя в огороде и его седые волосы были темны то ли от крови, то ли от осевшей на них после взрыва пыли.
Лейтенант сглотнул подступивший к горлу комок и зло процедил сквозь зубы:
- Придурки.
Потом он опустил бинокль и повернулся к солдатам.
- Ось я и подумав, - с раздумчивым видом проговорил тут же Григоренко, - або снайпер цэ, або наводчик нас виглядае, поки вас турбовати буду вин чекати не станэ. Видразу бахнули, щоб ворог не втек, и ось воно як гарно выйшло.
Сержант так и лучился самодовольством от сознания, что его невозможно было поймать на вранье.
- Еще раз без команды палить начнешь, я тебя… - лейтенант на секунду запнулся и, не придумав, как тогда он накажет солдата, в порыве раздражения грубо выругался и направился к своей землянке.
- Я думав, вы дякуваты нас будэтэ, а вы ось як, - обиженно проговорил сержант ему вслед.
Его земляк, коренастый качок ефрейтор, так и на проронил ни единого слова. Он стоял набычившись и на протяжении всего разговора неприязненно ел офицера глазами.
Войдя в землянку, лейтенант остановился. Помедлив секунду, он вынул из кобуры пистолет и приставил его к голове. Дуло приятно холодило висок. Застыв на секунду другую, он опустил руку и, спустив курок с боевого взвода, спрятал оружие. «Когда все это кончится?», - тоскливо подумал он, потом устало подошел к столу, сколоченному на скорую руку из досок от снарядных ящиков, налил из початой бутылки в стакан водки и в два глотка опорожнил его.
Лейтенант не помнил, как давно стал наставлять на себя снятый с предохранителя пистолет, лишь отстранено как-то каждый раз отмечал, что мало-помалу рука все неохотнее отводит его от виска.
Старик с извилистою палкой
И очарованная тишь.
И, где хохочущей русалкой
Над мертвым мамонтом сидишь,
Шумит кора старинной ивы,
Лепечет сказки по-людски,
А девы каменные нивы -
Как сказки каменной доски.
Вас древняя воздвигла треба.
Вы тянетесь от неба и до неба.
Они суровы и жестоки.
Их бусы - грубая резьба.
И сказок камня о Востоке
Не понимают ястреба.
стоит с улыбкою недвижной,
Забытая неведомым отцом,
и на груди ее булыжной
Блестит роса серебрянным сосцом.
Здесь девы срок темноволосой
Орла ночного разбудил,
Ее развеянные косы,
Его молчание удлил!
И снежной вязью вьются горы,
Столетних звуков твердые извивы.
И разговору вод заборы
Утесов, свержу падших в нивы.
Вон дерево кому-то молится
На сумрачной поляне.
И плачется, и волится
словами без названий.
О тополь нежный, тополь черный,
Любимец свежих вечеров!
И этот трепет разговорный
Его качаемых листов
Сюда идет: пиши - пиши,
Златоволосый и немой.
Что надо отроку в тиши
Над серебристою молвой?
Рыдать, что этот Млечный Путь не мой?
"Как много стонет мертвых тысяч
Под покрывалом свежим праха!
И я последний живописец
Земли неслыханного страха.
Я каждый день жду выстрела в себя.
За что? За что? Ведь, всех любя,
Я раньше жил, до этих дней,
В степи ковыльной, меж камней".
Пришел и сел. Рукой задвинул
Лица пылающую книгу.
И месяц плачущему сыну
Дает вечерних звезд ковригу.
"Мне много ль надо? Коврига хлеба
И капля молока,
Да это небо,
Да эти облака!"
Люблю и млечных жен, и этих,
Что не торопятся цвести.
И это я забился в сетях
На сетке Млечного Пути.
Когда краснела кровью Висла
И покраснел от крови Тисс,
Тогда рыдающие числа
Над бледным миром пронеслись.
И синели крылья бабочки,
Точно двух кумирных баб очки.
Серо-белая, она
Здесь стоять осуждена
Как пристанище козявок,
Без гребня и без булавок,
Рукой указав
Любви каменной устав.
Глаза - серые доски -
Грубы и плоски.
И на них мотылек
Крыльями прилег,
Огромный мотылек крылами закрыл
И синее небо мелькающих крыл,
Кружевом точек берег
Вишневой чертой огонек.
И каменной бабе огня многоточие
Давало и разум и очи ей.
Синели очи и вырос разум
Воздушным бродяги указом.
Вспыхнула темною ночью солома?
Камень кумирный, вставай и играй
Игор игрою и грома.
Раньше слепец, сторох овец,
Смело смотри большим мотыльком,
Видящий Млечным Путем.
Ведь пели пули в глыб лоб, без злобы, чтобы
Сбросил оковы гроб мотыльковый, падал в гробы гроб.
Гоп! Гоп! В небо прыгай гроб!
Камень шагай, звезды кружи гопаком.
В небо смотри мотыльком.
Помни пока эти веселые звезды, пламя блистающих звезд,
На голубом сапоге гопака
Шляпкою блещущий гвоздь.
Более радуг в цвета!
Бурного лета в лета!
Дева степей уж не та!
1919
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
