В Днепропетровске у призванного из запаса лейтенанта остались двух комнатная квартира, дачный участок в пригороде и семья, жена и двое детей. Когда, как сегодня, он оказывался один в землянке, лейтенант всякий раз извлекал из внутреннего кармана полевой куртки любительский снимок, на котором он был запечатлен с женой, сыном подростком и шестилетней дочкой, и подолгу вглядывался в него.
Нынче же, едва он потянулся к карману с хранимой заботливо там фотографией, снаружи раздался пушечный выстрел, и лейтенант поспешил к выходу из землянки.
У ближней от командирского блиндажа пушки, неподалеку от ее казенной части, на земле дымилась стрелянная гильза. Рядом с пушкой, спиной к лейтенанту, стояли ее командир, батарейный краснобай Григоренко, и незнакомый ефрейтор. Оба они по очереди разглядывали что-то в бинокль.
- Зачем палили? – спросил лейтенант из-за их спин.
- Так, - не отрываясь от бинокля, рассеянно отозвался сержант, - святкуемо день народження.
- Что? – повысил голос лейтенант и, уязвленный невниманием к своей особе со стороны подчиненного ему солдата, громко и зло выругался.
Сержант моментально крутанулся на каблуках, но, увидев перед собой знакомого офицера, тут же обмяк и словоохотливо стал объяснять, источая легкий аромат свежего алкоголя:
– Да ось земляк мий прийшел до нас, говорить день народження у мэнэ, дай стрельнути з гарматы чтоб видсвяткувати його. Я, звычайно, як можна, потим дывлюся в бинокль, а на горище хатыны скло блиснуло, трохы пизнише там чоловика бачу...
- Какой хатыны? – перебил лейтенант.
- Ось той, - передовая ему бинокль, указал пальцем нужное направление сержант.
Лейтенант поднес к глазам оптику и, едва навел в ней резкость, увидел разрушительные последствия самовольного выстрела. На месте приземистого, выбеленного известью, домика на краю разрушенного войной села лежала груда мусора, из которого надгробной стелой торчал остов печной трубы.
До этого дня покрытая очеретом мазанка на сколько хватало глаз была единственным уцелевшим строением. Больше того, в ней жил седой как лунь щуплый старик. Каждый день он копался у себя в огороде, словно был уверен, что его мир никто не посмеет разрушить.
Наблюдая за ним в бинокль, лейтенант часто думал, что, должно быть, какие-то высшие силы покровительствуют этому человеку, отчего в глубине души зарождалась надежда, что, возможно, и его самого провидение не обойдет стороной.
Старика он увидел не сразу. Неестественно скорчившись, тот неподвижно лежал у себя в огороде и его седые волосы были темны то ли от крови, то ли от осевшей на них после взрыва пыли.
Лейтенант сглотнул подступивший к горлу комок и зло процедил сквозь зубы:
- Придурки.
Потом он опустил бинокль и повернулся к солдатам.
- Ось я и подумав, - с раздумчивым видом проговорил тут же Григоренко, - або снайпер цэ, або наводчик нас виглядае, поки вас турбовати буду вин чекати не станэ. Видразу бахнули, щоб ворог не втек, и ось воно як гарно выйшло.
Сержант так и лучился самодовольством от сознания, что его невозможно было поймать на вранье.
- Еще раз без команды палить начнешь, я тебя… - лейтенант на секунду запнулся и, не придумав, как тогда он накажет солдата, в порыве раздражения грубо выругался и направился к своей землянке.
- Я думав, вы дякуваты нас будэтэ, а вы ось як, - обиженно проговорил сержант ему вслед.
Его земляк, коренастый качок ефрейтор, так и на проронил ни единого слова. Он стоял набычившись и на протяжении всего разговора неприязненно ел офицера глазами.
Войдя в землянку, лейтенант остановился. Помедлив секунду, он вынул из кобуры пистолет и приставил его к голове. Дуло приятно холодило висок. Застыв на секунду другую, он опустил руку и, спустив курок с боевого взвода, спрятал оружие. «Когда все это кончится?», - тоскливо подумал он, потом устало подошел к столу, сколоченному на скорую руку из досок от снарядных ящиков, налил из початой бутылки в стакан водки и в два глотка опорожнил его.
Лейтенант не помнил, как давно стал наставлять на себя снятый с предохранителя пистолет, лишь отстранено как-то каждый раз отмечал, что мало-помалу рука все неохотнее отводит его от виска.
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
