Василий Трофимович, девяностолетний ветеран двух войн, спустя десятилетия после сражений против финнов и немцев, продолжал вести ожесточённую борьбу. С годами изменилось только боевое орудие. Автомат и патронташ сменились автоматической ручкой и лентами почтовых марок.
Сначала он бился за чистоту рядов Партии, потом за путёвки в санаторий, затем за Горбачёва, чуть позже – против Горбачёва, далее – за Ельцина, после чего – за Зюганова. Позже бросался грудью на амбразуру за Жириновского. Болел перед экраном телевизора за лидера либерал-демократов, когда тот драки в Думе устраивал. Крепко сжимал поднятый вверх кулак и с криками «Вовка, бей жидов!» нервно ёрзал в кресле. В ЛДПР вступил, партийные взносы исправно платил. И нежно поглаживал партбилет.
Но постепенно политические страсти в стране улеглись, драки в Думе прекратились, и Василию Трофимовичу снова стало скучно. Партбилет был заброшен на антресоль, в коей вещи имели свойство исчезать чаще, чем корабли в треугольнике под Бермудами
Руки чесались написать новенькую грозную петицию, да мысль никак не приходила, о чём нонче воевать. Ходил старик угрюмый. Ни заначка Беломора в сарае не радовала, ни партизанские вылазки к соседу за поллитрой. То письмо однополчанину напишет, то скандал на почте устроит. А куражу всё нет.
Но вот однажды вышел Трофимыч со двора. Присел на лавку, задумался. Глядь – прямо перед воротами лужа. Дождь третьего дня был. Солнце светит. Сухо везде. А аккурат перед домом родным раскинулось море широко.
И ярость благородная вскипела, как волна. И побежал воин, спотыкаясь об ухабы во дворе… Письмо писать! Скорее писать! Даже калитку запереть за собой забыл.
Вот он, кураж! Руки тряслись то ли от азарта, то ли от вчерашних палёных ста грамм.
Мэру! Нет. Маловато будет. Губернатору! Опять не то. Президенту! Эх. Жалко, что у президентов нет начальника. Что поделать, придётся Ельцину писать.
«Уважаемый Борис Николаевич!» – аккуратно вывела натренированная рука на чистом листе.
И Василий Трофимович всей сущностью погрузился в сладостную страсть обвинительных речей.
Кап.
Старик не придал значения звуку.
Кап!
На секунду задумался, но решил не отвлекаться от дел государственной важности.
КАП!
На этот раз что-то громко капнуло рядом с петиционером.
Василий Трофимович поднял возмущённый взгляд, но оторопел, раскрыл рот, неуверенно откинулся на спинку кресла и начал сползать под стол. Перед ним стояла…
Лужа! Высоченная, до самого потолка. Руки в боки. Синяк под глазом. Морда хамоватая. На макушке – потрёпанная белая панама.
Гостья вползла в дом через оставленную открытой калитку. И сейчас стояла посреди кабинета ветерана с явно недобрыми намерениями. Чуть выждав, она указала на стол и писклявым голосом заявила:
— В жопу себе засунь эти бумажки! Ещё хоть одну букву напишешь, я тебя… – и пригрозила кулаком.
— Понял-понял! – пробормотал старик пересохшим языком и тут же старательно скомкал письмо.
— То-то! – булькнула Лужа, развернулась и уползла обратно, греться на солнышке перед воротами. Василий Трофимович ещё долго неподвижно сидел в кресле кабинета. Петиций он больше не писал. А вот площадку перед воротами в миг зацементировал, да так ровненько, что хоть уровень по ней сверяй.
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
