Папа-бизнесмен с сыном… Папа – инвестор, сыну – шесть. У папы периодически звонит телефон: суммы, цены, акции, фьючерсы, фонды... Сын возится с планшетом, слушая вполуха отцовские переговоры. Заумные слова, властные нотки в голосе хорошо знакомы мальчику.
Мама не менее крута. Типичная бизнес-вумен. Допустим, маркетолог – руководитель департамента в большой фирме. Пусть в Холдинге. Это слово читатель любит больше. Бабушек-дедушек нет. Точнее, есть, но в других городах.
Параллельно диалог папы с мамой по телефону:
– Где горничная, где шофёр? Все заболели? А ты? Ты как оставила ребенка? Я? Я – отец? Да, я – отец! Но ты же мать! Мать твою…
– Генри! – божимой! Щас меня начнут клеймить за американизмы. Ладно, зачёркиваем… Макс!
– Максииим!
(За «щас» меня тоже обругают, но я же не текст в редакцию сдаю, а так – заметки на полях, чисто для себя. А потом всё откорректирую. Если допишу. Хм…)
– Максимка!
Максим – белобрысый полноватый мальчуган шести лет. Черты… какие у него черты? Вдумчивый, вот. Слушать любит. Не особо перечит, не особо капризничает. Думали, что он немного аутист даже. Но нет, просто очень себе на уме мальчик. И знает, как верёвки из папы вить. С мамой всё сложнее, она есть заставляет «полезное». А полезное не вкусно! Максим это давно понял. А мама просто «повёрнута» на весе, мышцах и ЗОЖ. Что такое ЗОЖ, Макс не понял, но «Петя любит кубики и, чтоб ни грамма жира!» Петя – это папа. Ой ли? В тридцать семь лет, и кубики для мужа? Но Максим не умеет пока столько анализировать, а Петя боится. Зачем, когда всё так хорошо? Да, завершая внешний облик мальчика - очков у Максимки нет, хватит с него и полноты.
– Максииим!
– Тут я, папа, тут!
– А знаешь, что мы сегодня…
– Знаю, я пойду к тебе на работу.
Чёрт, шесть лет для такого диалога, наверное, рано. Накинем еще один годик.
– Ишь ты, какой умный! Всё-то ты знаешь!
– Да и не приставай к Светлане! Шоколадки я запретил ей тебе давать. А про маму ей не надо рассказывать. Она и так всё, что надо, знает.
– Мороженое!
– Чего?
– Мороженое и новый Айфон!
– Чего? – тупо повторил свой вульгарнейший вопрос Петя – Я на первую просьбу уже возмутился, а ты ещё тысячу баксов накинул! Кто так дела делает? Сколько тебя учил? Надо…
– Я!
– Что «я»?
– Я делаю, папа! Светочка у тебя на коленях сидела. Я видел.
– Глупости всё это!
– Может, и глупости. Но мама просила обо всех глупостях ей рассказывать.
– А зачем тебе новый Айфон?
– Честно? Водить я не умею, от мороженого меня тошнит. Что попросить?
– Далеко пойдёшь, сынок.
– Как скажешь, папочка.
Пожалуй, Максимке сделаем девять лет. Растёт на глазах парнишка!
– Ладно, потом обсудим. Давай, слопаем что-нибудь и чалим отсюда по-быренькому. Давай-давай!
Тут, наверное, последует пара бутербродов, кофе из кофемашины (клише из американских фильмов) и дорога в дорогой машине по пробкам. Папа говорит по телефону, «решает вопросы», сынок на заднем сидении смотрит в окно и для разнообразия думает совсем детскую мысль какую-нибудь. Ох уж эти дети современные! Потом лифт, офис на высоком этаже в московском Сити. «Андрей Петрович, здравствуйте! Паша, привет! Машуня! Ты, как всегда, неотразима! Красотко! Марья Феоклистовна, моё почтение!» (Эвон, как загнул-то я с отчеством. Пусть его. Для правдоподобности). Наконец, Светочка.
– Пётр Николаевич, Пётр Николаевич! Звонил Александр Николаевич, просил срочно перезвонить! Здравствуй, Максимка! Ещё принесли документы на подпись… – И т.д. и т.п. Щебет, лепет. Щербет, да и только! Пётр на секунду тает, замирает, любуясь суетой длинноногой (ну, надо же было куда-нибудь ножки вставить… да, ножки – это самое… всё, к делу, к делу) секретарши. Та замечает заинтересованность, сбавляет темп речи, меняет тембр…Но тут Пётр Николаевич стряхивает наваждение, прокашливается и оглядывается на Максима:
– Светлана Валерьевна, помогите, пожалуйста, Максиму смартфон выбрать, а я займусь бумагами.
Максим со Светой. Та пытается его развлекать, чертыхаясь про себя: «Как похож на отца. Такой же кобель будет. Только ещё умнее. Ууу, совсем себе на уме!» Максим вяло реагирует на Свету. Ему интересен отцовский кабинет за стеклом. Он слушает разговоры отца, слушает, как меняется его тон в зависимости от посетителя. Иногда он сценически суров (маленький Максим, конечно, не знает такого словосочетания, но нам-то нужно как-то определить двуличность, нет, зачёркиваем, умение папаши мимикрировать к обстоятельствам). Итак, то он сценически суров, то елейно слащав, то просто нагл и распущен. Это самая интересная игра, думает сын. Я буду лучше всех в неё играть!
Позвонила мама. Кстати, маме имя не дали. Илона. Пусть будет Илона.
NB: Придумать разговор с мамой, слов на двадцать.
Потом Светочка пошла на обед, оставив Максима папе.
– Папа, сколько ты стоишь?
– ?
– Сколько ты стоишь, папа? Назови цену!
– Ну, думаю, миллионов тридцать в год… если с бонусами. – решил по-взрослому ответить отец. Самому стало приятно, и он победно посмотрел на сына.
– Я буду стоить больше!
***
– Папа! – я от неожиданности вздрогнул и посмотрел на свою шестилетнюю дочь.
– Малыш, папа работает, ты же видишь, я пишу рассказик!
– Папа, я про рассказик как раз хотела спросить!
Умеет же она меня сграбастать. Просто взять в охапку и отнять у вся и всех!
– Ну, если про рассказик, то, давай!
– Папа, а скоро ты закончишь? Папа, а сколько тебе заплатят? Тебе хватит мне на Айфон?
Опа! Пожалуй, надо снова уменьшить возраст Максимке!
– Сашенька, а сколько ты стоишь?
– Я? Все деньги мира! Так мама говорит!
– А я? Сколько стою я?
– Наверное, ещё дороже. Ты же мой папа!
Словно пятна на белой рубахе,
проступали похмельные страхи,
да поглядывал косо таксист.
И химичил чего-то такое,
и почёсывал ухо тугое,
и себе говорил я «окстись».
Ты славянскими бреднями бредишь,
ты домой непременно доедешь,
он не призрак, не смерти, никто.
Молчаливый работник приварка,
он по жизни из пятого парка,
обыватель, водитель авто.
Заклиная мятущийся разум,
зарекался я тополем, вязом,
овощным, продуктовым, — трясло, —
ослепительным небом на вырост.
Бог не фраер, не выдаст, не выдаст.
И какое сегодня число?
Ничего-то три дня не узнает,
на четвёртый в слезах опознает,
ну а юная мисс между тем,
проезжая по острову в кэбе,
заприметит явление в небе:
кто-то в шашечках весь пролетел.
2
Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрёстною рифмой катрен.
Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.
То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель
то бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.
Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.
Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.
Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
3
Говори, не тушуйся, о главном:
о бретельке на тонком плече,
поведенье замка своенравном,
заточённом под коврик ключе.
Дверь откроется — и на паркете,
растекаясь, рябит светотень,
на жестянке, на стоптанной кеде.
Лень прибраться и выбросить лень.
Ты не знала, как это по-русски.
На коленях держала словарь.
Чай вприкуску. На этой «прикуске»
осторожно, язык не сломай.
Воспалённые взгляды туземца.
Танцы-шманцы, бретелька, плечо.
Но не надо до самого сердца.
Осторожно, не поздно ещё.
Будьте бдительны, юная леди.
Образумься, дитя пустырей.
На рассказ о счастливом билете
есть у Бога рассказ постарей.
Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.
4
«Интурист», телеграф, жилой
дом по левую — Боже мой —
руку. Лестничный марш, ступень
за ступенью... Куда теперь?
Что нам лестничный марш поёт?
То, что лестничный всё пролёт.
Это можно истолковать
в смысле «стоит ли тосковать?».
И ещё. У Никитских врат
сто на брата — и чёрт не брат,
под охраною всех властей
странный дом из одних гостей.
Здесь проездом томился Блок,
а на память — хоть шерсти клок.
Заключим его в медальон,
до отбитых краёв дольём.
Боже правый, своим перстом
эти крыши пометь крестом,
аки крыши госпиталей.
В день назначенный пожалей.
5
Через сиваш моей памяти, через
кофе столовский и чай бочковой,
через по кругу запущенный херес
в дебрях черёмухи у кольцевой,
«Баней» Толстого разбуженный эрос,
выбор профессии, путь роковой.
Тех ещё виршей первейшую читку,
страшный народ — борода к бороде,
слух напрягающий. Небо с овчинку,
сомнамбулический ход по воде.
Через погост раскусивших начинку.
Далее, как говорится, везде.
Знаешь, пока все носились со мною,
мне предносилось виденье твоё.
Вот я на вороте пятна замою,
переменю торопливо бельё.
Радуйся — ангел стоит за спиною!
Но почему опершись на копьё?
1991
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
