Но какая гадость чиновничий язык! Исходя из того положения... с одной стороны... с другой же стороны — и все это без всякой надобности. «Тем не менее» и «по мере того» чиновники сочинили
Папа-бизнесмен с сыном… Папа – инвестор, сыну – шесть. У папы периодически звонит телефон: суммы, цены, акции, фьючерсы, фонды... Сын возится с планшетом, слушая вполуха отцовские переговоры. Заумные слова, властные нотки в голосе хорошо знакомы мальчику.
Мама не менее крута. Типичная бизнес-вумен. Допустим, маркетолог – руководитель департамента в большой фирме. Пусть в Холдинге. Это слово читатель любит больше. Бабушек-дедушек нет. Точнее, есть, но в других городах.
Параллельно диалог папы с мамой по телефону:
– Где горничная, где шофёр? Все заболели? А ты? Ты как оставила ребенка? Я? Я – отец? Да, я – отец! Но ты же мать! Мать твою…
– Генри! – божимой! Щас меня начнут клеймить за американизмы. Ладно, зачёркиваем… Макс!
– Максииим!
(За «щас» меня тоже обругают, но я же не текст в редакцию сдаю, а так – заметки на полях, чисто для себя. А потом всё откорректирую. Если допишу. Хм…)
– Максимка!
Максим – белобрысый полноватый мальчуган шести лет. Черты… какие у него черты? Вдумчивый, вот. Слушать любит. Не особо перечит, не особо капризничает. Думали, что он немного аутист даже. Но нет, просто очень себе на уме мальчик. И знает, как верёвки из папы вить. С мамой всё сложнее, она есть заставляет «полезное». А полезное не вкусно! Максим это давно понял. А мама просто «повёрнута» на весе, мышцах и ЗОЖ. Что такое ЗОЖ, Макс не понял, но «Петя любит кубики и, чтоб ни грамма жира!» Петя – это папа. Ой ли? В тридцать семь лет, и кубики для мужа? Но Максим не умеет пока столько анализировать, а Петя боится. Зачем, когда всё так хорошо? Да, завершая внешний облик мальчика - очков у Максимки нет, хватит с него и полноты.
– Максииим!
– Тут я, папа, тут!
– А знаешь, что мы сегодня…
– Знаю, я пойду к тебе на работу.
Чёрт, шесть лет для такого диалога, наверное, рано. Накинем еще один годик.
– Ишь ты, какой умный! Всё-то ты знаешь!
– Да и не приставай к Светлане! Шоколадки я запретил ей тебе давать. А про маму ей не надо рассказывать. Она и так всё, что надо, знает.
– Мороженое!
– Чего?
– Мороженое и новый Айфон!
– Чего? – тупо повторил свой вульгарнейший вопрос Петя – Я на первую просьбу уже возмутился, а ты ещё тысячу баксов накинул! Кто так дела делает? Сколько тебя учил? Надо…
– Я!
– Что «я»?
– Я делаю, папа! Светочка у тебя на коленях сидела. Я видел.
– Глупости всё это!
– Может, и глупости. Но мама просила обо всех глупостях ей рассказывать.
– А зачем тебе новый Айфон?
– Честно? Водить я не умею, от мороженого меня тошнит. Что попросить?
– Далеко пойдёшь, сынок.
– Как скажешь, папочка.
Пожалуй, Максимке сделаем девять лет. Растёт на глазах парнишка!
– Ладно, потом обсудим. Давай, слопаем что-нибудь и чалим отсюда по-быренькому. Давай-давай!
Тут, наверное, последует пара бутербродов, кофе из кофемашины (клише из американских фильмов) и дорога в дорогой машине по пробкам. Папа говорит по телефону, «решает вопросы», сынок на заднем сидении смотрит в окно и для разнообразия думает совсем детскую мысль какую-нибудь. Ох уж эти дети современные! Потом лифт, офис на высоком этаже в московском Сити. «Андрей Петрович, здравствуйте! Паша, привет! Машуня! Ты, как всегда, неотразима! Красотко! Марья Феоклистовна, моё почтение!» (Эвон, как загнул-то я с отчеством. Пусть его. Для правдоподобности). Наконец, Светочка.
– Пётр Николаевич, Пётр Николаевич! Звонил Александр Николаевич, просил срочно перезвонить! Здравствуй, Максимка! Ещё принесли документы на подпись… – И т.д. и т.п. Щебет, лепет. Щербет, да и только! Пётр на секунду тает, замирает, любуясь суетой длинноногой (ну, надо же было куда-нибудь ножки вставить… да, ножки – это самое… всё, к делу, к делу) секретарши. Та замечает заинтересованность, сбавляет темп речи, меняет тембр…Но тут Пётр Николаевич стряхивает наваждение, прокашливается и оглядывается на Максима:
– Светлана Валерьевна, помогите, пожалуйста, Максиму смартфон выбрать, а я займусь бумагами.
Максим со Светой. Та пытается его развлекать, чертыхаясь про себя: «Как похож на отца. Такой же кобель будет. Только ещё умнее. Ууу, совсем себе на уме!» Максим вяло реагирует на Свету. Ему интересен отцовский кабинет за стеклом. Он слушает разговоры отца, слушает, как меняется его тон в зависимости от посетителя. Иногда он сценически суров (маленький Максим, конечно, не знает такого словосочетания, но нам-то нужно как-то определить двуличность, нет, зачёркиваем, умение папаши мимикрировать к обстоятельствам). Итак, то он сценически суров, то елейно слащав, то просто нагл и распущен. Это самая интересная игра, думает сын. Я буду лучше всех в неё играть!
Позвонила мама. Кстати, маме имя не дали. Илона. Пусть будет Илона.
NB: Придумать разговор с мамой, слов на двадцать.
Потом Светочка пошла на обед, оставив Максима папе.
– Папа, сколько ты стоишь?
– ?
– Сколько ты стоишь, папа? Назови цену!
– Ну, думаю, миллионов тридцать в год… если с бонусами. – решил по-взрослому ответить отец. Самому стало приятно, и он победно посмотрел на сына.
– Я буду стоить больше!
***
– Папа! – я от неожиданности вздрогнул и посмотрел на свою шестилетнюю дочь.
– Малыш, папа работает, ты же видишь, я пишу рассказик!
– Папа, я про рассказик как раз хотела спросить!
Умеет же она меня сграбастать. Просто взять в охапку и отнять у вся и всех!
– Ну, если про рассказик, то, давай!
– Папа, а скоро ты закончишь? Папа, а сколько тебе заплатят? Тебе хватит мне на Айфон?
Опа! Пожалуй, надо снова уменьшить возраст Максимке!
– Сашенька, а сколько ты стоишь?
– Я? Все деньги мира! Так мама говорит!
– А я? Сколько стою я?
– Наверное, ещё дороже. Ты же мой папа!
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
