Однажды Сказочко пришла к Сказко и говорит:
- Расскажи что ли что-нибудь.
Сказко почесался и ответил
- Могу про что такое хорошо и что такое плохо. Сойдёт?
- Ой, тоска… - скуксилась Сказочко.
- Тогда, как родину любить.
- Заебало.
- Могу ещё сказку.
- Это что-то новенькое. Валяй.
Сказочко развалилась на травке, как детская книжка-раскладушка и приготовилась слушать.
Сказко с минуту собирался мыслями, как со страницами, на голове. Затем приступил к повествованию
- Когда-то, в давние-предавние времена. . .
- Когда нас ещё не было? – перебила Сказочко.
- Да, когда нас не было.
- И когда всё было на самом деле?
- Да, когда всё было на самом, что ни на есть, деле.
- О, классно. Ври дальше.
- Так вот. В те времена на самом деле день был ночью, а ночь днём, небо – землёй, а земля – небом, а жизнь начиналась со смерти и завершалась рождением…
- Это опять про зомби что ли?
- Нет, тогда зомби ещё не было. Все были всегда живыми, просто от рождения до смерти жили в телевизоре.
- Где-е?
- Ну в телевизоре, ящик такой, куда рождались и откуда умирали все. Там они становились телесными, добывали зубами пищу и проливали красную кровь во имя революции.
- Пипец, житие мое... А без крови никак нельзя?
- Если на самом деле, то нельзя.
- Чё-то страшно. Не хочу такую сказку, давай заканчивай.
- Так всё и закончилось, плата наебнулась и телек погас. Так все, кто между рождением и смертью живёт, там остались, а те, кто наоборот – здесь.
- Здесь они люди как люди. Летают себе – крылышками бяк-бяк-бяк.
- Не родятся только уже больше. Да и там уже, наверное, все умерли, с такой жизнью-то.
- Да-а – Сказочко печально вздохнула – а починить нельзя?
- Что починить? Телевизор-то? Новую плату надо, а она в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц чёрт его знает где носится... Но всё это там, у них, за чёрным экраном. Не додумаются.
- Ты жестокий.
Сказко усмехнулся в отросшие за время разговора усы, по которым текли мёд-пиво, а это значило, что всамделешней сказке конец. Сказочко подошла, подёргала его за рукав и попросила
- Спаси их.
- Не могу – серьёзно посмотрел на неё Сказко – все контакты нарушены, связь прервана, память, и та превратилась в сказку.
Сказочко отвернулась и медленно пошла прочь.
Неожиданно Сказко крикнул ей вслед:
- Я коплю на новый телевизор, я попробую ещё раз, без крови!
Сказочко , не оборачиваясь, кивнула. Новый так новый. Вокруг неё роились люди как люди, она сначала отмахивалась, а потом грубо выругалась
- Бяк-бяк-бяк-бя-а-ак! Пустышки безмозглые!
Но тут же спохватилась и долго потом ловила каждого. И гладила, и целовала в носик…
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
