Кисть быстро бежала по белой штукатурке. Она рисовала замысловатые узоры - то ли цветы, похожие на людей, то ли людей, похожих на цветы. Кисть обмакнули в воду потом в зеленую краску. Это стебли-руки и листья-платья. В воду… в розовую краску… цветы-лица…в воду… в желтую краску… края лепестков - светлые локоны волос …
Звякнул колокольчик над дверью.
- Последний клиент ушел, Рин. Пора заканчивать.
- Сейчас еще немного, только этого розового закончу.
Теперь кисть быстро опускается в тёмно-фиолетовый… прожилки на лепестках…
- Вот и всё!
Рин снимает забрызганный краской передник, моет руки, быстро складывает вещи в сумку, вешает её на плечо…
- До свидания, господин Танака.
- До завтра, Рин.
Она села в автобус и стала смотреть в окно... Уже неделю она расписывала печные трубы в заведении господина Танаки. Это была одна из самых крупных купален в городе. Все никак не шла эта последняя труба, никак не могла она выдумать новый оригинальный узор, и всё получалось у неё как-то натянуто и вымученно, из-за этого рисунок казался неестественным. Рин смотрела в окно на ночной город. Светились окна домов, часы на площади пробили 9. «Как поздно. Давно так не задерживалась». Всё потому что как раз сегодня пошли рисунки на той самой проклятой последней трубе. Рин даже немного боялась, что завтра уже ничего не получится, и поэтому так долго не уходила.
Светящиеся фонари и окна плыли у неё перед глазами, и ей начинало казаться, что это длинный-предлинный ночной поезд едет наравне с последним автобусом. Вот автобус остановился. Конечная станция. Она вышла и погрузилась с головой в тёплую мглу летних сумерек. Теплый воздух обволакивал. Рин вдыхала аромат летнего вечера: аромат раскаленного асфальта, теплых деревьев, их коры и листьев, вечерних мягких облаков, последних солнечных зайчиков… Мимо проходили люди. Как же хорошо летом, когда не надо кутаться в жаркие колючие свитера и тяжелые толстые куртки. Сквозь складки легкой летней одежды иногда чуть виден контур тела, юбка колышется и немного приподнимается ветром...
Рин дошла до двери своей комнаты и упала на кровать. Встав с утра, она снова побежала в купальню.
К вечеру все было сделано до конца.
- Сядь, посиди. Клиентов нет, а закрываться ещё рано. Я пока тебе принесу твой гонорар.
Господин Танака мелкими быстрыми шажками убежал в свою любимую подсобку, из которой показывался только для того, чтобы встретить или попрощаться с гостем.
- Ну, вот держи свои честно заработанные. Всё как договаривались – сказал он, возвращаясь и протягивая Рин конверт. – Да ты не спеши, посиди недолго, хочешь, налью чего-нибудь за счет заведения, конечно.
- Нет, не стоит беспокоиться.
- Вот больше недели ты у меня работаешь, а про тебя толком ничего не знаю. Есть у тебя семья, друзья, близкие?
- С семьей я уже два года не общаюсь. Мама умерла, сестер и братьев у меня нет. С отцом мы в ссоре.
- Как же надо поссориться с родным отцом, чтобы не общаться два года?
- Он долго и упорно хотел сделать из меня экономиста, а я пошла на художника. Потом бросила, потому что были нужны деньги, а работать и учиться одновременно не хватало сил.
Потом Танака еще долго расспрашивал её обо всем, не замечая, что Рин не приятно было вспоминать.
- Ох, и засиделись мы с тобой, давно пора закрываться.
И правда, шел уже одиннадцатый час.
- Я пойду.
- Да иди, девочка. А с отцом помирись, слышишь! Человек без друзей и поддержки это никто.
Еще долго он бормотал что-то ей вслед, но Рин ничего не слышала. Она шла домой пешком, смотрела на усыпанное звёздами небо и думала: «Как же хорошо звёздам не надо плакать, не надо жалеть, не надо ссориться… не надо жить…»
По рыбам, по звездам
Проносит шаланду:
Три грека в Одессу
Везут контрабанду.
На правом борту,
Что над пропастью вырос:
Янаки, Ставраки,
Папа Сатырос.
А ветер как гикнет,
Как мимо просвищет,
Как двинет барашком
Под звонкое днище,
Чтоб гвозди звенели,
Чтоб мачта гудела:
"Доброе дело! Хорошее дело!"
Чтоб звезды обрызгали
Груду наживы:
Коньяк, чулки
И презервативы...
Двенадцатый час -
Осторожное время.
Три пограничника,
Ветер и темень.
Три пограничника,
Шестеро глаз -
Шестеро глаз
Да моторный баркас...
Три пограничника!
Вор на дозоре!
Бросьте баркас
В басурманское море,
Чтобы вода
Под кормой загудела:
"Доброе дело!
Хорошее дело!"
Чтобы по трубам,
В ребра и винт,
Виттовой пляской
Двинул бензин.
Вот так бы и мне
В налетающей тьме
Усы раздувать,
Развалясь на корме,
Да видеть звезду
Над бугшпритом склоненным,
Да голос ломать
Черноморским жаргоном,
Да слушать сквозь ветер,
Холодный и горький,
Мотора дозорного
Скороговорки!
Иль правильней, может,
Сжимая наган,
За вором следить,
Уходящим в туман...
Да ветер почуять,
Скользящий по жилам,
Вослед парусам,
Что летят по светилам...
И вдруг неожиданно
Встретить во тьме
Усатого грека
На черной корме...
Так бей же по жилам,
Кидайся в края,
Бездомная молодость,
Ярость моя!
Чтоб звездами сыпалась
Кровь человечья,
Чтоб выстрелом рваться
Вселенной навстречу,
Чтоб волн запевал
Оголтелый народ,
Чтоб злобная песня
Коверкала рот,-
И петь, задыхаясь,
На страшном просторе:
"Ай, Черное море,
Хорошее море..!"
1927
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
