Кисть быстро бежала по белой штукатурке. Она рисовала замысловатые узоры - то ли цветы, похожие на людей, то ли людей, похожих на цветы. Кисть обмакнули в воду потом в зеленую краску. Это стебли-руки и листья-платья. В воду… в розовую краску… цветы-лица…в воду… в желтую краску… края лепестков - светлые локоны волос …
Звякнул колокольчик над дверью.
- Последний клиент ушел, Рин. Пора заканчивать.
- Сейчас еще немного, только этого розового закончу.
Теперь кисть быстро опускается в тёмно-фиолетовый… прожилки на лепестках…
- Вот и всё!
Рин снимает забрызганный краской передник, моет руки, быстро складывает вещи в сумку, вешает её на плечо…
- До свидания, господин Танака.
- До завтра, Рин.
Она села в автобус и стала смотреть в окно... Уже неделю она расписывала печные трубы в заведении господина Танаки. Это была одна из самых крупных купален в городе. Все никак не шла эта последняя труба, никак не могла она выдумать новый оригинальный узор, и всё получалось у неё как-то натянуто и вымученно, из-за этого рисунок казался неестественным. Рин смотрела в окно на ночной город. Светились окна домов, часы на площади пробили 9. «Как поздно. Давно так не задерживалась». Всё потому что как раз сегодня пошли рисунки на той самой проклятой последней трубе. Рин даже немного боялась, что завтра уже ничего не получится, и поэтому так долго не уходила.
Светящиеся фонари и окна плыли у неё перед глазами, и ей начинало казаться, что это длинный-предлинный ночной поезд едет наравне с последним автобусом. Вот автобус остановился. Конечная станция. Она вышла и погрузилась с головой в тёплую мглу летних сумерек. Теплый воздух обволакивал. Рин вдыхала аромат летнего вечера: аромат раскаленного асфальта, теплых деревьев, их коры и листьев, вечерних мягких облаков, последних солнечных зайчиков… Мимо проходили люди. Как же хорошо летом, когда не надо кутаться в жаркие колючие свитера и тяжелые толстые куртки. Сквозь складки легкой летней одежды иногда чуть виден контур тела, юбка колышется и немного приподнимается ветром...
Рин дошла до двери своей комнаты и упала на кровать. Встав с утра, она снова побежала в купальню.
К вечеру все было сделано до конца.
- Сядь, посиди. Клиентов нет, а закрываться ещё рано. Я пока тебе принесу твой гонорар.
Господин Танака мелкими быстрыми шажками убежал в свою любимую подсобку, из которой показывался только для того, чтобы встретить или попрощаться с гостем.
- Ну, вот держи свои честно заработанные. Всё как договаривались – сказал он, возвращаясь и протягивая Рин конверт. – Да ты не спеши, посиди недолго, хочешь, налью чего-нибудь за счет заведения, конечно.
- Нет, не стоит беспокоиться.
- Вот больше недели ты у меня работаешь, а про тебя толком ничего не знаю. Есть у тебя семья, друзья, близкие?
- С семьей я уже два года не общаюсь. Мама умерла, сестер и братьев у меня нет. С отцом мы в ссоре.
- Как же надо поссориться с родным отцом, чтобы не общаться два года?
- Он долго и упорно хотел сделать из меня экономиста, а я пошла на художника. Потом бросила, потому что были нужны деньги, а работать и учиться одновременно не хватало сил.
Потом Танака еще долго расспрашивал её обо всем, не замечая, что Рин не приятно было вспоминать.
- Ох, и засиделись мы с тобой, давно пора закрываться.
И правда, шел уже одиннадцатый час.
- Я пойду.
- Да иди, девочка. А с отцом помирись, слышишь! Человек без друзей и поддержки это никто.
Еще долго он бормотал что-то ей вслед, но Рин ничего не слышала. Она шла домой пешком, смотрела на усыпанное звёздами небо и думала: «Как же хорошо звёздам не надо плакать, не надо жалеть, не надо ссориться… не надо жить…»
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
