Я сидел на лавочке возле памятника Ленину и мучительно искал ответ на вопрос чрезвычайной важности: куда лучше запустить бутылкой? В голову Ильича попасть сложнее, чем в туловище, зато гораздо эффектнее. Но будет стыдно, если промажу... Думай, Сенька!
Я был пьян до предпоследней крайности. Початая бутылка водки, заткнутая бумажной пробкой, торчала из-за пояса. На мне были старые джинсы и рваная тельняшка. Длиннющие волосы переплелись с дикой бородой. Глаза горели огнем безумным и отчаянным. Неделю назад мы вернулись с Горного Алтая на базу в Рубцовске и, разумеется, с размахом отмечали счастливое возвращение затяжной пьянкой. Бессмысленной и беспощадной. Ошалев от запоя, мы с гидрогеологом Сашей Высотиным решили прогуляться. Взяли с собой по бутылке водки и вырвались на волю, горланя:
Там, где пёс на кладбище гложет свою кость,
Повстречал я женщину пьяную насквозь.
Ах, вы груди, ах, вы груди,
Носят женские вас люди...
И очень быстро потерялись. В поисках друга я забрел на главную площадь города и увидел Ильича с протянутой рукой. Волна ненависти захлестнула меня. И Гумилева расстреляли большевики, и Маяковского оболванили... Я захотел наказать Ленина и присел на скамейку, чтоб решить, куда мне врезать бутылкой. И вдруг вспомнил, что сосуд-то наполовину полон! Не изводить же добро на этого гада... Как бы не так. И гениальная мысль осенила меня: я решил выпить водку, а пустой бутылкой зашвырнуть в Ильича. Но не успел. Милицейский ГАЗик дал по тормозам и меня довольно вежливо погрузили в него.
На следующий день наша экспедиция была в сильной тревоге. Человек пропал! Сашка рассказал народу, как он полз по длиннющей канаве, ища меня на ощупь, полагая, что только туда я и мог скатиться. Но его поиски были тщетны.
Двоих самых трезвых причесали и отправили в милицию писать заявление об исчезновении сотрудника.
В отделении ходоков встретил веселый капитан. Выслушав их, он сказал, как отрезал:
- У девчонки!
- Нет у него девчонки. Он только что с гор спустился.
- Тем более! Долго ли найти? Сильно пьет?
- Не так уж, чтоб очень сильно, хотя...
- Ясно. Если не у девчонки, то, значит, в вытрезвоне.
Капитан снял трубку и набрал номер.
- Паша, привет. Не у тебя ли... ээ... как выглядит? Паша, лет двадцати пяти, с бородой, в драном тельнике? Да? Спасибо, Паша! Там ваш красавец. Это у вас в Москве люди пропадают...
- Мы питерские!
- Это у вас в Питере пропадают люди, а у нас порядок.
С базы за мной прислали машину и привезли туда чуть живого. Начальник партии с тоской посмотрел на меня и ничего не сказал. Только рукой махнул.
Чуть позже добрые люди поведали мне, что вышел приказ по экспедиции. Меня разжаловали в рабочие и отправили на двухнедельное перевоспитание к топографу-ветерану.
Разыскав его на базе, я доложился:
- Товарищ перевоспитатель! Прибыл в ваше полнейшее распоряжение!
И добавил:
- Степаныч, что делать будем сегодня? В полях от сушняка страдать и мучиться?
- Щас лавка откроется. Давай, Сеня, дуй туда и возьми полтора... нет, два литра водки. И пивка прихвати бутылок шесть.
- Куда так много, Степаныч? Не стошнит?
- Ни в коем случае! Но ты прав. Шесть - цифра неуважаемая. Бери восемь. Ко мне домой пойдем работать.
- А в поле не поедем, что-ли?
- Сеня! Только позорные школяры в поле ездят. Если есть два репера, то нивелирный ход между ними профессионал прокладывает за столом. Я ненормальный по полям бегать? Всё будет тип-топ, не боись. И тебя научу, чтоб правильно жизнь понимал. Чего стоишь?! Дуй в лавку. Трубы горят!
Так началось мое перевоспитание. А через две недели поджилки мои дрожали, и я почти забыл, как меня зовут. Но в вытрезвон я больше не попадал никогда.
Словно пятна на белой рубахе,
проступали похмельные страхи,
да поглядывал косо таксист.
И химичил чего-то такое,
и почёсывал ухо тугое,
и себе говорил я «окстись».
Ты славянскими бреднями бредишь,
ты домой непременно доедешь,
он не призрак, не смерти, никто.
Молчаливый работник приварка,
он по жизни из пятого парка,
обыватель, водитель авто.
Заклиная мятущийся разум,
зарекался я тополем, вязом,
овощным, продуктовым, — трясло, —
ослепительным небом на вырост.
Бог не фраер, не выдаст, не выдаст.
И какое сегодня число?
Ничего-то три дня не узнает,
на четвёртый в слезах опознает,
ну а юная мисс между тем,
проезжая по острову в кэбе,
заприметит явление в небе:
кто-то в шашечках весь пролетел.
2
Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрёстною рифмой катрен.
Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.
То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель
то бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.
Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.
Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.
Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
3
Говори, не тушуйся, о главном:
о бретельке на тонком плече,
поведенье замка своенравном,
заточённом под коврик ключе.
Дверь откроется — и на паркете,
растекаясь, рябит светотень,
на жестянке, на стоптанной кеде.
Лень прибраться и выбросить лень.
Ты не знала, как это по-русски.
На коленях держала словарь.
Чай вприкуску. На этой «прикуске»
осторожно, язык не сломай.
Воспалённые взгляды туземца.
Танцы-шманцы, бретелька, плечо.
Но не надо до самого сердца.
Осторожно, не поздно ещё.
Будьте бдительны, юная леди.
Образумься, дитя пустырей.
На рассказ о счастливом билете
есть у Бога рассказ постарей.
Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.
4
«Интурист», телеграф, жилой
дом по левую — Боже мой —
руку. Лестничный марш, ступень
за ступенью... Куда теперь?
Что нам лестничный марш поёт?
То, что лестничный всё пролёт.
Это можно истолковать
в смысле «стоит ли тосковать?».
И ещё. У Никитских врат
сто на брата — и чёрт не брат,
под охраною всех властей
странный дом из одних гостей.
Здесь проездом томился Блок,
а на память — хоть шерсти клок.
Заключим его в медальон,
до отбитых краёв дольём.
Боже правый, своим перстом
эти крыши пометь крестом,
аки крыши госпиталей.
В день назначенный пожалей.
5
Через сиваш моей памяти, через
кофе столовский и чай бочковой,
через по кругу запущенный херес
в дебрях черёмухи у кольцевой,
«Баней» Толстого разбуженный эрос,
выбор профессии, путь роковой.
Тех ещё виршей первейшую читку,
страшный народ — борода к бороде,
слух напрягающий. Небо с овчинку,
сомнамбулический ход по воде.
Через погост раскусивших начинку.
Далее, как говорится, везде.
Знаешь, пока все носились со мною,
мне предносилось виденье твоё.
Вот я на вороте пятна замою,
переменю торопливо бельё.
Радуйся — ангел стоит за спиною!
Но почему опершись на копьё?
1991
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
