|
Совесть исключительно хорошо воспитана и вскоре перестает обращаться к тем, кто не желает её слушать (Сэмюэл Батлер)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
Кем быть? | На последнем курсе количество записных шалопаев на потоке как-то прямо на глазах начало стремительно сходить на нет. В конце концов, из их числа остались только Веня Либерман и я. Не удивительно, что мы двое в итоге скорешивались и, пока остальные однокурсники с головой ушли в проблему своего будущего трудоустройства, продолжали вести себя так, словно нам светило еще несколько лет безалаберной студенческой жизни.
В разного рода сомнительных городских приключениях Либерман знал толк, как никто другой. Кроме того, в нем была налицо артистическая жилка, так что скучать с ним никогда не приходилось. Правда, он то и дело оказывался активным участником разномастных рискованных переделок, зачинщиком которых, к слову сказать, обыкновенно сам и являлся. Тем не менее, он каким-то непостижимым для меня образом умудрялся выходить из них сухим из воды.
Веня был один из немногих на курсе, кто жил с родителями. У него даже была своя комната в просторной трехкомнатной квартире его стариков. Я бывал у него дома и, созерцая тамошний достаток, однажды поинтересовался у Веньки о предмете занятий его отца. На что приятель как-то расплывчато ответил в том смысле, что его родитель человек, де, свободной профессии, и тут же поспешил спрыгнуть с этой, явно не понравившейся ему, темы. Вдругорядь я уже не заводил подобные разговоры.
Впрочем, больше всего у меня вызывало удивление, как Венька радикальным образом менялся в присутствии отца с матерью. Глядя на него в эти минуты, мне на ум всякий раз приходила одна и та же услышанная где-то фраза: воспитанный мальчик из хорошей еврейской семьи.
Когда нас, наконец, «осчастливили», дипломами, я, в ожидании лучших времен (спроси меня тогда кто-то: «Каких?» - я бы не знал, что ответить), не придумал ничего лучшего, как по чистой воды случайности устроиться мастером в один из цехов механического завода.
Не помню уже по какой причине, в один из тех дней, пока в отделе кадров на первом моем месте работы оформляли мои документы, я зашел к Веньке домой. Приятель был где-то в бегах. Его отец настойчиво зазвал меня в квартиру, усадил за стол и, радушно напоив чаем с домашним печеньем, завел в светской манере беседу.
- Венечка сказал, будто вы собираетесь зарабатывать себе на жизнь мастером на заводе? –для начала вежливо поинтересовался он.
Я кивнул:
- Да.
- Вот как, - несказанно удивился Венькин родитель и от полноты чувств даже всплеснул руками. – Разве так можно? Зачем вам такой круг общенья? Вокруг вас будет рабочий класс с его низменными инстинктами. Вы интеллигентный человек – найдите себе какое-нибудь более возвышенное занятие.
При этом он смотрел на меня с изумлением ребенка, узнавшего вдруг, что детей не находят в капусте, а появляются они на свет от того, что папа с мамой занимались… Ну, сами, конечно, знаете чем.
- Куда-то надо было прибиться, - сказал я, не особо заморачиваясь над ответом.
Отец приятеля покачал головой и, вздохнув, проговорил сокрушенно:
- Я смотрю на Веню, потом на вас, и что я вижу? Грустную историю…
Тут мне в голову стукнуло, что самое время сейчас узнать, кем работает Венькин отец, и я перебил его:
- Вы сами кто?
- Я? – переспросил родитель приятеля и, слегка приосанившись, сказал. – Фотограф. Некоторым образом, знаете ли, профессия имеет отношение к искусству. Можете убедиться сами, если захотите иметь свое художественное изображение. Всегда к вашим услугам. Я работаю в фотоателье что на углу Кременецкой и Антоновича.
Об этом разговоре я не преминул при случае сообщить приятелю, ожидая, что мы вместе посмеемся над простодушными, во всяком случае, они такими тогда представлялись мне, рассуждениями его отца, но как же я ошибался.
- Не стоит между друзьями зубоскалить над их родителями, - с веской ленцой проговорил в ответ Веня и недобро прищурился, - а то ведь друзья как-то так, между прочим, могут и обидеться.
От кого-кого, но от Либермана я никак не ожидал такой отповеди. Зато, правда, потом уже никогда не забывал, что, в отличии от меня, Веня, каким бы он не казался кому раздолбаем, все-таки в основе своей был мальчиком из хорошей еврейской семьи, а это, как я понял, кое-что да значит. | |
| Автор: | Glimpse | | Опубликовано: | 19.09.2018 18:22 | | Просмотров: | 2533 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
М. Б.
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
|
|
