- Отменно начали, батенька! Зимний взят одним махом. Чем вам удалось так воодушевить товарищей, Феликс Эдмундович?
- Я сказал братве, что в подвалах дворца полно царского вина, Владимир Ильич. А на страже только женский батальон. Матросы прониклись революционной идеей, дали от радости залп из пушки и пошли на штурм.
- Вот, Феликс Эдмундович, вот… Угнетенная масса понимает нашу агитацию. Особенно, если агитация обращена к извечной жажде свободы, равенства, братства. Эти слова чудеса творят.
- Но возникли некоторые трудности, Владимир Ильич. Матросы решительно отказываются продолжать восстание. И никакой силой их не вытащить из подвалов Зимнего.
- Товарищей надо поправить. Пошлите рабочую гвардию. Самую революционную и сознательную.
- Послал уже. Да толку нет. Из подвала никто так и не вышел.
- Вот незадача… Ага! Женский батальон арестован? Освободить, дать винтовки и отправить охранять подвал. Эти пьют мало.
- Сделано, Владимир Ильич! Только матросы подумали, что им барышень для потехи прислали. Ну и… Это…
- Ай, ай, ай! Но товарищей можно понять. Свобода от эксплуататоров пробудила в них здоровые инстинкты. Прикажите вылить все вино в Неву, батенька.
- Такой приказ я отдать не могу, Владимир Ильич. Убьют. И меня, и вас. А вино не выльют.
- Да… Чему учит нас диалектика? Она нас учит использовать трудности на пользу дела. Извлекать выгоду даже из явного вреда. На какой срок хватит выпивки?
- Месяца на два, Владимир Ильич.
- Когда пить будет уже нечего, мы скажем товарищам братишкам, что переезжаем в Москву! Там Кремль, а в нем бочки. А затем пойдем на Кубань. На Дону гонят замечательный самогон.
- Эх, а тем временем японцы Дальний Восток захватят.
- Разве товарищи откажутся попробовать сакэ?
- Согласен, Владимир Ильич. Года на два спиртного хватит. Но потом!?
- А вот потом, Феликс Эдмундович, самое главное и начнется. Мировая революция. Даешь Варшаву! На Берлин! В Европу! У немцев пивко архивкусное, доложу я вам. Бывало, скажу Наденьке, что в библиотеку работать иду, а сам – в пивную! Заявлюсь домой кривенький и говорю жене, что устал, мол, Маркса от Энгельса отделять. Где Маркс? Где Энгельс? Поди разберись! Но к делу. У нас, батенька, будет аргумент, против которого не возразишь. Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс… И Гасконь, конечно! А какой в Лиссабоне портвейн…
- Это еще лет на двадцать, Владимир Ильич. Но в Европе тоже все закончится!
- Вы-с, Феликс Эдмундович, газет не читаете. Стыдно-с! Мне, вот, недавно не спалось. Взял газетенку буржуазную, про девчонок там было. Но наткнулся на прелюбопытную статейку. В Калифорнии фермеры начали выращивать виноград в огромном количестве.
- А что за дело нам до их Калифорнии?
- А то, батенька, что через парочку десятилетий Америка своим вином весь мир залить сумеет! Если мы, конечно, поможем ей в этом. Матросики все картины в Зимнем растащили или осталось что-нибудь?
- Не успели, Владимир Ильич. Те, что с голыми женщинами, поволокли, но бросили. В подвал спешили.
- Чудненько. Часть картин надо продать и вложить деньги в экономику штата. Финансировать алкогольную промышленность.
- А если сухой закон введут?
- Тогда поддержим гангстеров, чтобы те организовали подпольное производство. Купим сенаторов, они законы и перепишут. А потом со всей революционной силой обрушимся на Америку. Уверен, что энтузиазм товарищей будет неотразим!
- Вы гений, Владимир Ильич!
- Большевики, батенька, готовы выслушивать самую жестокую критику в свой адрес. Беспощадную! Не пора ли отобедать? Кстати, Феликс Эдмундович, не послать ли нам гонца в царские подвалы?!
- Обижаете, Владимир Ильич! Еще в начале штурма группа специального назначения…
- Вот и славно! Вихри враждебные веют над нами? В этот дождливый осенний день я предпочел бы трахнуть чего-нибудь покрепче!
- Может, коньячку, Владимир Ильич?
- Охотно, батенька. С удовольствием. За здоровье пролетариев всех стран. Духом окрепнем в борьбе!
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
