Вот память стала подводить. Помню мы с бабушкой обсуждали воспоминания одной дамы, о том как ей Фёдор Шаляпин руку поцеловал, а рука это, о, ужас, могла пахнуть селёдкой, времена были такие, послереволюционные - радовались любой еде, вот пришлось селёдку на обед чистить, поскольку ничего другого не было.
А после обеда, ближе к вечеру, то ли в концерт они пошли, то ли в другом каком месте Шаляпина встретили, но факт в том, что он руку даме нежно поцеловал. А дама стояла ни жива не мертва и мучительно надеялась
- Может всё-таки не пахнет?
Вот ирония какая - нежнейшая встреча с кумиром, а в памяти на всю жизнь вместо наслаждения от случившегося - черная жаба стыдного вопроса - пахла ли рука селёдкой? Почувствовал ли тот вульгарный запах великий артист?
(Всё помню в этой истории, кроме того как звали даму написавшую эти воспоминания.)
Ну, обсудили мы это с моей бабушкой, поохали, сочувствуя даме, но я, по великой молодой неопытности, решила, что со мной подобного не может случится.
Потому во-первых, что никто никогда не порывался целовать мне руки, и времена другие, и никакая я не трепетная красавица, чтобы хотелось прильнуть... Хи-хи...
А во-вторых - трудно представить, что кто-нибудь чудом захочет приложиться к моей лилейной, и именно в этот день я решу чистить селёдку. Ну не бывает таких совпадений, сие из области фантастики!
Это я дура молодая была, ничего в жизни не понимала. А она, жизнь, катилась себе и катилась, и докатилась до нищих девяностых. Трудно стало. Ничего в магазинах нет, денег нет, сын малыш. Но живём.
Выглянула я как-то вечером в окно - у нас двор большой, красивый, кипарисы, сосны, рабинии, туи, есть на чём глазам отдохнуть и порадоваться.
Темнело. Но вот как-то неправильно темнело. Сырости не было в тот вечер, а вроде туман по двору нашему хрущобному полз. Нет, не туман - дымка! Дымка? От чего?
Стала я внимательнее приглядываться. Не дымка - натуральный дым разгорающегося пожара валил от задней стенки гаража, стоящего во дворе.
Гараж этот бабки одной, наследницы ветерана, на дверях надпись синей краской - ВВОВ, чтоб не приставали комиссии всякие. Бабка Зойка гараж сдавала, хоть какой приварок к тощему пенсионерскому супу.
Получается начал гореть гараж с машиной одного из жильцов дома и скоро уже огонь проберётся к офицерской "Волге" бабки-зойкиного съёмщика.
Я человек с очень активной жизненной позицией. На ноги подняла весь наш стоквартирный дом. Народ забегал с вёдрами. Тушили как могли. Отставной офицер с женой - на руках выводили свою красавицу из огненного плена и кричали
- Люди, не отступайте, нам без машины пропадать - у нас дети живут на даче, мы им туда на ней припасы и газ в баллонах возим! Если "Волга" сгорит - молодые к нам переедут!
Даже мой маленький тогда ещё сын, деловито пыхтя, бегал с чайником воды туда-сюда, помогал.
Отстояли мы всем миром и гараж и машину. Разошлись по квартирам и подъездам.
А через несколько дней ко мне, когда я сидела на лавочке в кипарисах, подошёл потерпевший отставник, остановился, щёлкнул каблуками, сделал красивый кивок головой и взяв мою руку в свои - поцеловал.
- Спасибо Вам! Без вас - сгорела бы наша "Волга".
Смущённо покивала совершенно ошеломлённая таким политесом. Офицер ушёл.
А я? Что делала я?
Нюхала свои руки! И они, заразы, пахли селёдкой! Потому-что я чистила её на обед...
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
