Я не откажусь снова прожить свою жизнь от начала до конца. Я только попрошу права, которым пользуются авторы: исправить во втором издании ошибки первого
Вот память стала подводить. Помню мы с бабушкой обсуждали воспоминания одной дамы, о том как ей Фёдор Шаляпин руку поцеловал, а рука это, о, ужас, могла пахнуть селёдкой, времена были такие, послереволюционные - радовались любой еде, вот пришлось селёдку на обед чистить, поскольку ничего другого не было.
А после обеда, ближе к вечеру, то ли в концерт они пошли, то ли в другом каком месте Шаляпина встретили, но факт в том, что он руку даме нежно поцеловал. А дама стояла ни жива не мертва и мучительно надеялась
- Может всё-таки не пахнет?
Вот ирония какая - нежнейшая встреча с кумиром, а в памяти на всю жизнь вместо наслаждения от случившегося - черная жаба стыдного вопроса - пахла ли рука селёдкой? Почувствовал ли тот вульгарный запах великий артист?
(Всё помню в этой истории, кроме того как звали даму написавшую эти воспоминания.)
Ну, обсудили мы это с моей бабушкой, поохали, сочувствуя даме, но я, по великой молодой неопытности, решила, что со мной подобного не может случится.
Потому во-первых, что никто никогда не порывался целовать мне руки, и времена другие, и никакая я не трепетная красавица, чтобы хотелось прильнуть... Хи-хи...
А во-вторых - трудно представить, что кто-нибудь чудом захочет приложиться к моей лилейной, и именно в этот день я решу чистить селёдку. Ну не бывает таких совпадений, сие из области фантастики!
Это я дура молодая была, ничего в жизни не понимала. А она, жизнь, катилась себе и катилась, и докатилась до нищих девяностых. Трудно стало. Ничего в магазинах нет, денег нет, сын малыш. Но живём.
Выглянула я как-то вечером в окно - у нас двор большой, красивый, кипарисы, сосны, рабинии, туи, есть на чём глазам отдохнуть и порадоваться.
Темнело. Но вот как-то неправильно темнело. Сырости не было в тот вечер, а вроде туман по двору нашему хрущобному полз. Нет, не туман - дымка! Дымка? От чего?
Стала я внимательнее приглядываться. Не дымка - натуральный дым разгорающегося пожара валил от задней стенки гаража, стоящего во дворе.
Гараж этот бабки одной, наследницы ветерана, на дверях надпись синей краской - ВВОВ, чтоб не приставали комиссии всякие. Бабка Зойка гараж сдавала, хоть какой приварок к тощему пенсионерскому супу.
Получается начал гореть гараж с машиной одного из жильцов дома и скоро уже огонь проберётся к офицерской "Волге" бабки-зойкиного съёмщика.
Я человек с очень активной жизненной позицией. На ноги подняла весь наш стоквартирный дом. Народ забегал с вёдрами. Тушили как могли. Отставной офицер с женой - на руках выводили свою красавицу из огненного плена и кричали
- Люди, не отступайте, нам без машины пропадать - у нас дети живут на даче, мы им туда на ней припасы и газ в баллонах возим! Если "Волга" сгорит - молодые к нам переедут!
Даже мой маленький тогда ещё сын, деловито пыхтя, бегал с чайником воды туда-сюда, помогал.
Отстояли мы всем миром и гараж и машину. Разошлись по квартирам и подъездам.
А через несколько дней ко мне, когда я сидела на лавочке в кипарисах, подошёл потерпевший отставник, остановился, щёлкнул каблуками, сделал красивый кивок головой и взяв мою руку в свои - поцеловал.
- Спасибо Вам! Без вас - сгорела бы наша "Волга".
Смущённо покивала совершенно ошеломлённая таким политесом. Офицер ушёл.
А я? Что делала я?
Нюхала свои руки! И они, заразы, пахли селёдкой! Потому-что я чистила её на обед...
За Москва-рекой в полуподвале
Жил высокого роста блондин.
Мы б его помянули едва ли,
Кабы только не случай один.
Он вставал удивительно поздно.
Кое-как расставался со сном.
Батарея хрипела гриппозно.
Белый день грохотал за окном.
Выпив чашку холодного чаю,
Съев арахиса полную горсть,
Он повязывал шарф, напевая,
Брал с крюка стариковскую трость.
Был он молод. С лохматой собакой
Выходил в переулки Москвы.
Каждый вправе героя гулякой
Окрестить. Так и было, увы.
Раз, когда он осеннею ночью
Интересную книгу читал,
Некто белый, незримый воочью,
Знак смятенья над ним начертал.
С той поры временами гуляка
Различал под бесплотным перстом
По веленью незримого знака
Два-три звука в порядке простом.
Две-три ноты, но сколько свободы!
Как кружилась его голова!
А погода сменяла погоду,
Снег ложился, вставала трава.
Белый день грохотал неустанно,
Заставая его в неглиже.
Наш герой различал фортепьяно
На высоком одном этаже.
И бедняга в догадках терялся:
Кто проклятье его разгадал?
А мотив между тем повторялся,
Кто-то сверху ночами играл.
Он дознался. Под кровлей покатой
Жили врозь от людей вдалеке
Злой старик с шевелюрой косматой,
Рядом - девушка в сером платке.
Он внушил себе (разве представишь?
И откуда надежды взялись?),
Что напевы медлительных клавиш
Под руками ее родились.
В день веселой женитьбы героя
От души веселился народ.
Ели первое, ели второе,
А на третье сварили компот.
Славный праздник слегка омрачался,
Хотя "Горько" летело окрест, -
Злой старик в одночасье скончался,
И гудел похоронный оркестр.
Геликоны, литавры, тромбоны.
Спал герой, захмелев за столом.
Вновь литавры, опять геликоны -
Две-три ноты в порядке простом.
Вот он спит. По январскому полю
На громадном летит скакуне.
Видит маленький город, дотоле
Он такого не видел во сне.
Видит ратушу, круг циферблата,
Трех овчарок в глубоком снегу.
И к нему подбегают ребята
Взапуски, хохоча на бегу.
Сзади псы, утопая в кюветах,
Притащили дары для него:
Три письма в разноцветных конвертах -
Вот вам слезы с лица моего!
А под небом заснеженных кровель,
Привнося глубину в эту высь,
С циферблатом на ратуше вровень
Две-три птицы цепочкой.
Проснись!
Он проснулся. Открытая книга.
Ночь осенняя. Сырость с небес.
В полутемной каморке - ни сдвига.
Слышно только от мига до мига:
Ре-ре-соль-ре-соль-ре-до-диез.
1977
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
