И музыка и философия рождаются из тьмы, из мрака. Не из тени, нет, из темноты, из непроглядности, из мрака. А человеку нужен свет. Человек должен жить на ярком, постоянном, беспощадном свету, так,
Сколько помню свою маму - у неё всегда был карандашик для бровей.
Да-да, именно карандашик, не карандаш. Маленький такой огрызок, только двумя пальцами взять и не выронить.
И всегда была для меня лёгкая загадка - где она брала эти огрызочки. Махонькие такие, с фалангу пальца всего.
Не могу сказать, что мама человек открытый, коему всё запросто, наоборот очень сдержанной, очень вся в себе была всегда.
И вот получается, что при этом, очень сдержанном североуральском характере, всю жизнь она просила у кого-то из знакомых дам кусочек карандаша для бровей. Ну, чтоб отрезали ей. И отрезали. Представить мне это трудно, но факты, как говорят, вещь упрямая.
Эти малыши появлялись у неё, стачивались до того что держать становилось неловко, совсем уж кургузый огрызок выбрасывался, а там появлялся новый, такой же коротышка, или гладко-скользкий, или ребристый, надёжно сидящий в красивых маминых пальцах с такими миндалевидными, выпуклыми, розовыми крепкими ногтями. (Я в бабушку пошла, мне такие ногти даже не снились, у нас с бабушкой они мягкие, неотращиваемые - ломались сразу, и форма - треугольничком невзрачным).
А мама была женщиной красивой, любящей себя в зеркале. Я часто украдкой подсматривала в детстве, как она подкрашивалась.
Глядя в своё отражение, мама делала загадочным и выразительным взгляд, чуть-чуть приподнимала и красиво изгибала брови, капельку расширяла глаза. И подолгу разглядывала своё лицо немного поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, то отдаляя, то приближая зеркало. Просто красотка.
Аккуратно приближя к бровям махонький огрызок карандашика, вела по контуру черным, не сильно давя, чуть-чуть. Брови слегка темнели, и становились, на мой взгляд, похожими на двух черно-бурых лисичек, пушистых и знающих себе цену.
Затем, чуть изменив наклон зеркала и поворот головы, мама подводила тем же карандашиком веки, растушёвывая наружные уголки.
Её серо-голубые глаза сразу становились загадочными, и смотрела мама ими в зеркало так таинственно и значительно, как-будто безмолвно обещала ему что-то.
В те годы (а речь идёт о шестидесятых годах двадцатого века) стали входить в моду стрелки, продолжающие линию верхнего века, и многие дамы ходили как под копирку, с загнутыми на манер старинных усов стрелочками, идущими от угла глаза к виску). Мама так не делала. Она лишь чуть подчёркивала тёмным уголки.
Затем мама красила губы. Всегда светлой розовой помадой. Никаких вишнёых, сливовых, кирпичных оттенков. Только розовый, то с перламутром, то без.
А перед всем крашеньем всегда была пудра, светлая рашель.
Ну и ещё мама обесцвечивала перекисью волосы, блондинка на всю жизнь. Делала начёсы, мода такая тогда пришла. И мне очень нравился симпатичный стожок на её голове.
Одёжек у мамы было мало, жили небогато. Почти всё на себя она шила сама, отдавая предпочтение полутонам и блеклым рисункам, ей шло.
Всю жизнь мечтала о золотых серёжках, а купить их смогла лишь в конце семидесятых, до этого носила славные на вид жемчужные подделки.
И лишь в последние годы её жизни она могла не оглядываясь купить что нравится, да уже и не очень хотелось. Вот ведь обидно.
Помню, принесла как-то ей новые домашние туфельки( у неё ножка маленькая, кругленькая, хорошая обувь очень красиво смотрелась), тапочки на каблучке небольшом, бархатные, с вышивкой...
Сморела она на них смотрела, гладила руками, к ноге примеряла.
Потом вздохнула, и говорит
Эх, дочка, мне бы такие туфельки в двадцать лет...
Когда мама умерла я убрала все её вещи, что раздала, что выбросила. Но всё равно то и дело натыкалась дома то на очки, то на записную книжку, то на карандашик для бровей.
Мне потом знающие люди рассказали, что самые важные вещи, небольшие, надо было с ней вместе незаметно положить, а я-то не знала.
Карандашик мамин у меня в косметичке теперь лежит, как полезу в неё, так сразу маму вспомню с её смешными карандашиками.
Самосуд неожиданной зрелости,
Это зрелище средней руки
Лишено общепризнанной прелести -
Выйти на берег тихой реки,
Рефлектируя в рифму. Молчание
Речь мою караулит давно.
Бархударов, Крючков и компания,
Разве это нам свыше дано!
Есть обычай у русской поэзии
С отвращением бить зеркала
Или прятать кухонное лезвие
В ящик письменного стола.
Дядя в шляпе, испачканной голубем,
Отразился в трофейном трюмо.
Не мори меня творческим голодом,
Так оно получилось само.
Было вроде кораблика, ялика,
Воробья на пустом гамаке.
Это облако? Нет, это яблоко.
Это азбука в женской руке.
Это азбучной нежности навыки,
Скрип уключин по дачным прудам.
Лижет ссадину, просится на руки -
Я тебя никому не отдам!
Стало барщиной, ревностью, мукою,
Расплескался по капле мотив.
Всухомятку мычу и мяукаю,
Пятернями башку обхватив.
Для чего мне досталась в наследие
Чья-то маска с двусмысленным ртом,
Одноактовой жизни трагедия,
Диалог резонера с шутом?
Для чего, моя музыка зыбкая,
Объясни мне, когда я умру,
Ты сидела с недоброй улыбкою
На одном бесконечном пиру
И морочила сонного отрока,
Скатерть праздничную теребя?
Это яблоко? Нет, это облако.
И пощады не жду от тебя.
1982
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
