Сколько помню свою маму - у неё всегда был карандашик для бровей.
Да-да, именно карандашик, не карандаш. Маленький такой огрызок, только двумя пальцами взять и не выронить.
И всегда была для меня лёгкая загадка - где она брала эти огрызочки. Махонькие такие, с фалангу пальца всего.
Не могу сказать, что мама человек открытый, коему всё запросто, наоборот очень сдержанной, очень вся в себе была всегда.
И вот получается, что при этом, очень сдержанном североуральском характере, всю жизнь она просила у кого-то из знакомых дам кусочек карандаша для бровей. Ну, чтоб отрезали ей. И отрезали. Представить мне это трудно, но факты, как говорят, вещь упрямая.
Эти малыши появлялись у неё, стачивались до того что держать становилось неловко, совсем уж кургузый огрызок выбрасывался, а там появлялся новый, такой же коротышка, или гладко-скользкий, или ребристый, надёжно сидящий в красивых маминых пальцах с такими миндалевидными, выпуклыми, розовыми крепкими ногтями. (Я в бабушку пошла, мне такие ногти даже не снились, у нас с бабушкой они мягкие, неотращиваемые - ломались сразу, и форма - треугольничком невзрачным).
А мама была женщиной красивой, любящей себя в зеркале. Я часто украдкой подсматривала в детстве, как она подкрашивалась.
Глядя в своё отражение, мама делала загадочным и выразительным взгляд, чуть-чуть приподнимала и красиво изгибала брови, капельку расширяла глаза. И подолгу разглядывала своё лицо немного поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, то отдаляя, то приближая зеркало. Просто красотка.
Аккуратно приближя к бровям махонький огрызок карандашика, вела по контуру черным, не сильно давя, чуть-чуть. Брови слегка темнели, и становились, на мой взгляд, похожими на двух черно-бурых лисичек, пушистых и знающих себе цену.
Затем, чуть изменив наклон зеркала и поворот головы, мама подводила тем же карандашиком веки, растушёвывая наружные уголки.
Её серо-голубые глаза сразу становились загадочными, и смотрела мама ими в зеркало так таинственно и значительно, как-будто безмолвно обещала ему что-то.
В те годы (а речь идёт о шестидесятых годах двадцатого века) стали входить в моду стрелки, продолжающие линию верхнего века, и многие дамы ходили как под копирку, с загнутыми на манер старинных усов стрелочками, идущими от угла глаза к виску). Мама так не делала. Она лишь чуть подчёркивала тёмным уголки.
Затем мама красила губы. Всегда светлой розовой помадой. Никаких вишнёых, сливовых, кирпичных оттенков. Только розовый, то с перламутром, то без.
А перед всем крашеньем всегда была пудра, светлая рашель.
Ну и ещё мама обесцвечивала перекисью волосы, блондинка на всю жизнь. Делала начёсы, мода такая тогда пришла. И мне очень нравился симпатичный стожок на её голове.
Одёжек у мамы было мало, жили небогато. Почти всё на себя она шила сама, отдавая предпочтение полутонам и блеклым рисункам, ей шло.
Всю жизнь мечтала о золотых серёжках, а купить их смогла лишь в конце семидесятых, до этого носила славные на вид жемчужные подделки.
И лишь в последние годы её жизни она могла не оглядываясь купить что нравится, да уже и не очень хотелось. Вот ведь обидно.
Помню, принесла как-то ей новые домашние туфельки( у неё ножка маленькая, кругленькая, хорошая обувь очень красиво смотрелась), тапочки на каблучке небольшом, бархатные, с вышивкой...
Сморела она на них смотрела, гладила руками, к ноге примеряла.
Потом вздохнула, и говорит
Эх, дочка, мне бы такие туфельки в двадцать лет...
Когда мама умерла я убрала все её вещи, что раздала, что выбросила. Но всё равно то и дело натыкалась дома то на очки, то на записную книжку, то на карандашик для бровей.
Мне потом знающие люди рассказали, что самые важные вещи, небольшие, надо было с ней вместе незаметно положить, а я-то не знала.
Карандашик мамин у меня в косметичке теперь лежит, как полезу в неё, так сразу маму вспомню с её смешными карандашиками.
Родила тебя в пустыне
я не зря.
Потому что нет в помине
в ней царя.
В ней искать тебя напрасно.
В ней зимой
стужи больше, чем пространства
в ней самой.
У одних - игрушки, мячик,
дом высок.
У тебя для игр ребячьих
- весь песок.
Привыкай, сынок, к пустыне
как к судьбе.
Где б ты ни был, жить отныне
в ней тебе.
Я тебя кормила грудью.
А она
приучила взгляд к безлюдью,
им полна.
Той звезде - на расстояньи
страшном - в ней
твоего чела сиянье,
знать, видней.
Привыкай, сынок, к пустыне,
под ногой,
окромя нее, твердыни
нет другой.
В ней судьба открыта взору.
За версту
в ней легко признаешь гору
по кресту.
Не людские, знать, в ней тропы!
Велика
и безлюдна она, чтобы
шли века.
Привыкай, сынок, к пустыне,
как щепоть
к ветру, чувствуя, что ты не
только плоть.
Привыкай жить с этой тайной:
чувства те
пригодятся, знать, в бескрайней
пустоте.
Не хужей она, чем эта:
лишь длинней,
и любовь к тебе - примета
места в ней.
Привыкай к пустыне, милый,
и к звезде,
льющей свет с такою силой
в ней везде,
будто лампу жжет, о сыне
в поздний час
вспомнив, тот, кто сам в пустыне
дольше нас.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
