По залу были разбросаны сломанные елочные игрушки, картонные коробки, серпантин и мишура. На полу валялась разодранная электрическая гирлянда. Ну, это понятно. Короткое замыкание случилось именно из-за нее. И это единственное, что было понятно следователю. Кадка с землей как будто была взорвана. Земля почти равномерно устилала пол комнаты, местами комья даже прилипли к стене. Никто из детей такое бы не сделал. Может, воспитательница сошла с ума? Может, санитаров? Да нет, тогда и у детишек крыша поехала. Они же все говорят одно и то же. А что мы знаем о массовых галлюцинациях? А знаем мы, что их не бывает. Впрочем, чудес тоже не бывает. Лейтенанту Федорчуку предстояло в ближайший час поверить либо в первое, либо во второе. Хотелось верить в чудеса…
***
Йолк наполнил кадку землей из мешка. Потом закинул корень за борт. Корень увяз, другой поскользнулся и, опрокидывая кадку, Йолк загрохотал на пол пещеры. Оглядевшись, елень с ужасом заметил, что пол был сделан из мертвых древней. Точнее, из их останков. Его передернуло, в воздухе остро запахло скипидаром. Гладко отесанные ровные куски древней были одинаковые. Они были подогнаны друг к другу почти без швов и уложены, как бы это сказать… елочкой, что ли? «Да, елочкой, — подумал незадачливый Йолк. — Йолочка, как ты там без меня?». Когда очнулся от мыслей, он, как смог, собрал всю землю в мешок, встал в кадку и высыпал чернозем себе на корни. «Как же хорошо! Даже отрубленные корни меньше болят». Нанесенные топором раны обильно смолоточили. «Животные», — подумал Йолк.
***
Петр Петрович притащил из леса здоровенную ель. С трудом стянул ее с саней и отволок в актовый зал. «Ничего, зато детишкам радость! Хоть такая! — думал сердобольный завхоз. — Детский дом — это вам не у мамки с папкой за пазухой!» Он прислонил елку к стене в углу зала и вытолкал на центр большую кадку. Потом сходил в подвал и прикатил на садовой тачке мешок с землей. Прислонил его к кадке и подумал: «Ай, какой же я молодец, что с осени землицу припас! Как бы я сейчас мерзлый грунт-то долбил?» Тщательно продумав эту приятную для себя мысль, детдомовский завхоз прикинул в уме оставшиеся дела и решил сходить отдохнуть.
В зале отчетливо пахло мастикой от недавно натертого паркета. Постепенно к этому запаху стал примешиваться свежий лесной еловый аромат.
***
Только Йолк устроился в кадке, как раздался шум, гвалт и в пещеру ввалилась стайка мелких животных. Во главе была крупная особь женского пола. Йолк уже хорошо в них разбирался. Мелкие притащили несколько коробок. Он заинтересованно, но с некоторым испугом наблюдал за их действиями. Из коробок стали извлекать чудные предметы – шары, колокольцы, льдинки. Йолк никогда такого не видел. И вдруг они стали вешать все эти безделушки ему на пальцы! Он было хотел крикнуть на них, но сдержался. Лесные привыкли бояться городских и притворяться неживыми. Потом они достали длинную веревку, к которой каким-то образом были прикручены маленькие свечки, и стали опутывать ею Йолка. И тут молодой елень сдержался. Он давно смирился со своей участью, как и подобает лесному древню. Старшая самка достала из коробки огромную красную звезду и нахлобучила ее Йолку на голову. Елень настроился пережить этот страшный обряд, как повсеместно переживали его уже две тысячи лет многие и многие из его родичей. Он готов был молчать и терпеть. И умереть, когда придет время. Выбор пал на него. И пусть. Главное, что Йолочка осталась цела. А вдруг этот старый меховой самец придет за ней через год для очередного варварского обряда?
***
Лейтенант Федорчук внимательно смотрел на две красивые елки на опушке. КМС по лыжам, почти каждое утро он пробегал свои пять км и сегодняшняя легкая пробежка была для Николая только в охотку. Очумевший завхоз Петр Петрович Голубика бродил вокруг и тревожно разглядывал сугробы.
— Голуб, ну, признайся, забыл ты место. Просто банально забыл.
— Да, как можно! Как можно-то? Хотя… Не было здесь третьей ели. Не вижу ее следов. Но свои-то вижу! Вот они, двухдневки. Чуть присыпаны. А вот и от саней след! Но елей-то две было. Одну срубил, что побольше. А другая покрасивше была. Я стоял, выбирал. Поэтому помню, что две елочки там были.
При последних словах завхоза ветка маленькой елки дрогнула и ком снега соскользнул на землю. На солнце вспыхнули и заискрились вспорхнувшие с ветки мотыльки снежинок.
— Все, Петр Петрович, не можешь найти пенек, бог с тобой. Возвращайся.
— А вы ж как, Николай Иваныч? Чего ж так?
— Я побуду тут еще, поброжу.
***
Вдруг мелкие встали в круг, взяли друг друга за верхние конечности так, что круг замкнулся. Йолку стало не уютно. Еще неуютней ему стало, когда он понял, что в центре круга находится он. «Какой-то ритуал, — подумал елень. — Зловеще выглядит».
— Йолочка, зажгись! – вдруг крикнули детеныши, а крупная самка воткнула конец веревки, опутывающей древня, в стенку.
«Как Йолочка, где Йолочка? — быстро мелькнули страшные подозрения в голове у Йолка. — Как, зажгись, кто?» Тут он вдруг с ужасом осознал, что все свечки на нем загорелись. «Я горю! Горю… Йолочка? Йолочка горит? Йолочка тоже зажглась?»
— Йооооолочкааааа! — вырвалось из могучей груди влюбленного еленя.
— Йолочка! — он дернулся из кадки, разрывая веревки.
***
Дождавшись, когда Голубика скроется в лесу, Николай присел на корточки перед елочкой, что побольше, и разгреб вчерашний снег у ствола. Ровный светлый шрам на древесине, источающий смолу, сразу выдал Йолка. Николай снял с себя казенный шарф и обмотал ствол вокруг раны.
— Дурень!
— Елень.
— Коля.
— Йолк.
— Вот и познакомились!
— А я Йолочка! – кокетливо пискнуло соседнее деревце.
— А Дед Мороз тоже существует?
— Кто? Это ты про Йети, что ли? Йолочка клянется, что видела, но я в тот момент спал…
Если бы завхоз Голубика вдруг по какой-то неведомой причине решил вернуться, он бы увидел лейтенанта милиции Федорчука, разговаривающего с двумя елками. Николай смеялся, жестикулировал, елки активно трясли лапами и кивали верхушками. Интересно, Петр Петрович верит в чудеса или в санитаров?
Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след.
Дуб годится на паркет, — так ведь нет:
Выходили из избы здоровенные жлобы,
Порубили те дубы на гробы.
Распрекрасно жить в домах на куриных на ногах,
Но явился всем на страх вертопрах!
Добрый молодец он был, ратный подвиг совершил —
Бабку-ведьму подпоил, дом спалил!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Здесь и вправду ходит кот, как направо — так поет,
Как налево — так загнет анекдот,
Но ученый сукин сын — цепь златую снес в торгсин,
И на выручку один — в магазин.
Как-то раз за божий дар получил он гонорар:
В Лукоморье перегар — на гектар.
Но хватил его удар. Чтоб избегнуть божьих кар,
Кот диктует про татар мемуар.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Тридцать три богатыря порешили, что зазря
Берегли они царя и моря.
Каждый взял себе надел, кур завел и там сидел
Охраняя свой удел не у дел.
Ободрав зеленый дуб, дядька ихний сделал сруб,
С окружающими туп стал и груб.
И ругался день-деньской бывший дядька их морской,
Хоть имел участок свой под Москвой.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
А русалка — вот дела! — честь недолго берегла
И однажды, как смогла, родила.
Тридцать три же мужика — не желают знать сынка:
Пусть считается пока сын полка.
Как-то раз один колдун - врун, болтун и хохотун, —
Предложил ей, как знаток бабских струн:
Мол, русалка, все пойму и с дитем тебя возьму.
И пошла она к нему, как в тюрьму.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Бородатый Черномор, лукоморский первый вор —
Он давно Людмилу спер, ох, хитер!
Ловко пользуется, тать тем, что может он летать:
Зазеваешься — он хвать — и тикать!
А коверный самолет сдан в музей в запрошлый год —
Любознательный народ так и прет!
И без опаски старый хрыч баб ворует, хнычь не хнычь.
Ох, скорей ему накличь паралич!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Нету мочи, нету сил, — Леший как-то недопил,
Лешачиху свою бил и вопил:
– Дай рубля, прибью а то, я добытчик али кто?!
А не дашь — тогда пропью долото!
– Я ли ягод не носил? — снова Леший голосил.
– А коры по сколько кил приносил?
Надрывался издаля, все твоей забавы для,
Ты ж жалеешь мне рубля, ах ты тля!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
И невиданных зверей, дичи всякой — нету ей.
Понаехало за ней егерей.
Так что, значит, не секрет: Лукоморья больше нет.
Все, о чем писал поэт, — это бред.
Ну-ка, расступись, тоска,
Душу мне не рань.
Раз уж это присказка —
Значит, дело дрянь.
1966
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
