В февральском Питере была отменная погода, почти весна. Солнечная, плюсовая и вполне веселая.
Закончив работу, я решил прогуляться и пошел домой пешком, понемногу отвыкая от длинной и нудной зимы, холодной и снежной в этом году.
И решил я не пройти мимо ресторана "Токио". А что? Не надо будет в магазин заходить, потом ужин себе готовить. Ресторан этот - так себе, но кормят там прилично и берут недорого...
Народу к вечеру набралось многовато, и свободных мест почти не было. Мне предложили разделить столик с одиноко сидящей женщиной средних лет, спросив ее согласия, разумеется. Она не возражала, и я присел напротив.
Видимо, женщина тоже только что пришла. Потому что никаких блюд перед ней не было. Но заказ она уже сделала, так как официантка обратилась только ко мне.
Когда я озвучил свои кулинарные предпочтения, то заметил удивленный взгляд своей соседки по столику.
Поняв его по-своему, я сказал:
- Простите за мое вторжение в ваше суверенное пространство. Сделал я это непреднамеренно и считайте, что меня тут просто нет.
- Что вы, Арсений! Вы ничуть не мешаете мне. Наоборот, я буду рада поговорить с вами.
Я внимательно посмотрел на собеседницу. Лет сорока с небольшим, приятное умное лицо, минимум макияжа . И никаких украшений, кроме браслета из черных и белых камешков, похожих на морскую гальку. Нет, раньше мы точно не встречались.
- Послушайте, у меня к вам просьба, не растворяйтесь в воздухе до того, как ответите на мой вопрос. В последнее время со мной случаются маленькие чудеса: хрономиражи, странные встречи... Откуда вы? Из будущего, из дальнего космоса или из параллельной реальности?
Женщина рассмеялась и ответила:
- Увы, я, скорее, из параллельного этажа, Арсений. Мы живем с вами в одном доме. Вы на одиннадцатом этаже, а я на седьмом. Моя мама дружила с вашей. Тетя Люба, бывало, заходила к нам в гости и рассказывала о вас. Иногда мы встречаемся, но вы весь в себе, с наушниками... И совсем не смотрите по сторонам. А мой удивленный взгляд вы поймете, когда принесут ужин.
Мне стало немного стыдно.
- Извините за невнимательность. Увы, это мой давний бич. Как вас зовут? Обещаю впредь узнавать вас!
- Полина. Но узнавать меня вам не придется. Завтра меня уже не будет здесь.
- Вы улетаете? На другую планету или в иное измерение?
- Опять вы за свое? Нет, я улетаю просто в Америку. И, возможно, навсегда. Там муж преподает в университете полгода. У него все удачно сложилось. И перспективы хорошие. Был на разведке, можно сказать. А теперь, когда освоился, настало время к нему перебираться с уверенностью в завтрашнем дне.
Нам принесли два салата по-гречески, две порции мясного ассорти. Потом две чашки кофе с мороженым. Вот только сок я пил томатный, а Полина - ананасовый фреш.
И я, конечно, понял ее удивление относительно моего заказа, почти полностью совпавшего с тем, что заказала она.
Ужин промелькнул быстро.
Мы ехали в лифте. На седьмой этаж - она, на одиннадцатый - я.
Когда двери открылись, я сказал ей:
- Удачи вам. И будьте счастливы. А если вернетесь, то я обязательно поздороваюсь с вами. Даже если буду обвешан наушниками и погружен в свое любимое эго...
- И вам, Арсений, всего наилучшего. Ваша мама очень любила вас. Вы хороший человек, но зачем-то пытаетесь это скрывать.
Полина помахала мне рукой. Двери лифта захлопнулись.
А ночью я долго не мог уснуть, стараясь вспомнить наши прежние случайные встречи с Полиной. Но так и не сумел. Готов поклясться, что видел ее впервые.
Что-то с памятью моей стало?
Надо найти упражнения для ее укрепления, порывшись в Сети.
Иначе, придется последовать совету одного из героев мистического романа и перестать разговаривать с незнакомцами, которые иногда бывают очень симпатичными людьми.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
