В бытность… Словом, когда я был студентом, мне приходилось время от времени отправляться на железнодорожную товарную станцию, чтобы ночной разгрузкой вагонов поправить свое финансовое положение.
Как-то осенью, под вечер, я и Вадик Кунц отправились знакомым маршрутом на заработки. Погодка стояла еще та: дождь, ветер и температура далеко не летняя.
На подходе к товарной станции Кунц вдруг впал в задумчивость, а потом остановился и проговорил с озабоченным видом:
- Надо бы купить водки пару поллитровок. Сегодня Петрович работает, и мы с ним попробуем по-людски договориться, чтобы он не сильно напрягал нас – что-то желания нет упираться сегодня.
Раздумывать особо мне было незачем. Кунц был известный мастер проворачивать подобного рода делишки, и я безоговорочно положился на него, и правильно сделал.
Все прошло как по писанному, и настолько удачно, что, думаю, даже Вадик не предполагал, как у нас гладко пройдет это дельце.
Петрович оказался хмурым и мало разговорчивым мужчиной лет сорока - сорока пяти. Когда Кунц поставил перед ним первую поллитровку он молча отодвинул в строну лежавшие перед ним какие-то бумаги, потом с неторопливой обстоятельностью майского жука достал граненные стаканы и завернутые в газету бутерброды. Вадик тоже выложил на стол принесенный нами кусок докторской колбасы и пол каравая черного хлеба.
Застолье у нас получилось крайне немногословное, и никто не мешал мне, попивая не спеша водку, слушать монотонный шум дождя. Вскоре мне стало казаться, что заставленная всяким хламом тесная каптерка самое уютное на земле место. Кончилось же все тем, что мы втроем выпили обе бутылки и как-то незаметно уснули кто где.
Когда я открыл глаза, за пыльным окном уже брезжил рассвет. Кладовщик с таким же выражением лица, с каким он встретил нас, сидел за столом, будто и не ложился спать, и колдовал над какими-то бумагами.
Я растолкал Вадика. Когда он, заспанно зевая, подошел к Петровичу, тот молча протянул ему то ли квитанцию, то ли накладную, по которой мы, прежде чем отправиться на лекции, получили в кассе товарной станции по тридцатнику на нос за погрузку-разгрузку одного и того же вагона, которого, к слову сказать, в глаза не видели.
Эту историю по прошествии долгого времени мне как-то вздумалось рассказать в одной, к тому времени уже изрядно подвыпившей, компании. Тема с энтузиазмом была подхвачена, и пока участники застолья наперебой хвастливо делились похожими примерами собственной предприимчивости, мне в голову стукнуло, что случай с погрузкой – разгрузкой вагона – образчик самой что ни на есть чистой воды коррупции, ее, так сказать, истоки, о чем я не замедли тут же объявить во всеуслышание. На секунду другую за столом воцарилось молчание, а потом мои друзья-приятели с жаром принялись разъяснять, как глубоко мое заблуждение, и все потому, что я перепутал праведное с грешным. При этом они напирали на то, что ставки в их и моем случаях были мизерными, во всяком случае, они не идут ни в какое сравнение с теми дивидендами, которые наваривают на своих темных схемах чиновники. У меня вертелось на языке: так ведь и возможности у всех разные. Однако озвучивать эту мысль я предусмотрительно не стал – очень уж сильно разгорячились мои товарищи, негодуя колхозом на знак равенства между коррупцией и невинными комбинациями маленьких людей. А один из них даже заявил, будто человеческие отношения для меня так и остались тайной за семью печатями и ни черта я в них не понимаю вовсе.
Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион "Аккадемиа" вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.
II
И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
если кто-то плачет о нем вообще.
III
Венецийских церквей, как сервизов чайных,
слышен звон в коробке из-под случайных
жизней. Бронзовый осьминог
люстры в трельяже, заросшем ряской,
лижет набрякший слезами, лаской,
грязными снами сырой станок.
IV
Адриатика ночью восточным ветром
канал наполняет, как ванну, с верхом,
лодки качает, как люльки; фиш,
а не вол в изголовьи встает ночами,
и звезда морская в окне лучами
штору шевелит, покуда спишь.
V
Так и будем жить, заливая мертвой
водой стеклянной графина мокрый
пламень граппы, кромсая леща, а не
птицу-гуся, чтобы нас насытил
предок хордовый Твой, Спаситель,
зимней ночью в сырой стране.
VI
Рождество без снега, шаров и ели,
у моря, стесненного картой в теле;
створку моллюска пустив ко дну,
пряча лицо, но спиной пленяя,
Время выходит из волн, меняя
стрелку на башне - ее одну.
VII
Тонущий город, где твердый разум
внезапно становится мокрым глазом,
где сфинксов северных южный брат,
знающий грамоте лев крылатый,
книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
в плеске зеркал захлебнуться рад.
VIII
Гондолу бьет о гнилые сваи.
Звук отрицает себя, слова и
слух; а также державу ту,
где руки тянутся хвойным лесом
перед мелким, но хищным бесом
и слюну леденит во рту.
IX
Скрестим же с левой, вобравшей когти,
правую лапу, согнувши в локте;
жест получим, похожий на
молот в серпе, - и, как чорт Солохе,
храбро покажем его эпохе,
принявшей образ дурного сна.
X
Тело в плаще обживает сферы,
где у Софии, Надежды, Веры
и Любви нет грядущего, но всегда
есть настоящее, сколь бы горек
не был вкус поцелуев эбре и гоек,
и города, где стопа следа
XI
не оставляет - как челн на глади
водной, любое пространство сзади,
взятое в цифрах, сводя к нулю -
не оставляет следов глубоких
на площадях, как "прощай" широких,
в улицах узких, как звук "люблю".
XII
Шпили, колонны, резьба, лепнина
арок, мостов и дворцов; взгляни на-
верх: увидишь улыбку льва
на охваченной ветров, как платьем, башне,
несокрушимой, как злак вне пашни,
с поясом времени вместо рва.
XIII
Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
лицом, сравнимым во тьме со снятым
с безымянного пальца кольцом, грызя
ноготь, смотрит, объят покоем,
в то "никуда", задержаться в коем
мысли можно, зрачку - нельзя.
XIV
Там, за нигде, за его пределом
- черным, бесцветным, возможно, белым -
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.
1973
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
