В середине третьего класса я перешла в другую школу – нам дали квартиру.
Я очень скучала по старой школе и изредка, приезжая в тот район к бабушке, наведывалась в свой бывший третий класс. Встречали меня восторженно: обнимали, шпыняли, дразнились, а однажды оторвали верёвку у зимней шапки.
Моя первая учительница Нина Дмитриевна ласково привечала меня, говорила, что ей жаль было отпускать такую хорошую ученицу.
Нина Дмитрииевна была модница с чудесной родинкой на щеке, со звенящим голоском. Меняла день-черездень наряды, а туфли как у неё, с острыми носами и на шпильке, были нашей заветной мечтой.
У Нины Дмитриевны был сын Гена, младше нас на год. « Геночка любит скрипочку, - говорила она свой подруге, другой учительнице. – Хочу отдать его в следующем году в музыкальную школу. Вот только возить некому на другой конец города.
К следующему году возить Гену в музыкальную школу появилось кому. Нина Дмитри- евна подружилась с мамой одной из учениц. У Лены Ершовой была ещё и бабушка, которая стала помощницей не только для своей дочери, но и для учительницы. Мамы бегали по киношкам, ходили на танцы в парк, а Лена и Гена оставались под присмотром бабушки.
В классе Ершова была в привилегированном статусе, она могла, как учительница, повышенным голосом делать замечания другим ребятам: «Харитоненко!!- вдруг восклицала она, - Ты чем занят?! От её крика вздрагивал весь класс. Она даже могла записать в дневник кому-то замечание.
Прошли годы. В маленьком городке слухи распостраняются как-то иначе, чем в мегаполисе. От кого-то я услышала, что Гена выучился на врача, вместе с Ершовой они уехали в теплые края. Потом вернулся, весь испитый, опустившийся, избивал мать, требуя деньги на выпивку - и умер в 37 лет.
Однажды я повезла свою болеющую мать на УЗИ. И там случайно встретила Нину Дмитриевну. Она постарела, но осталась очень узнаваемой. Про сына я спрашивать не посмела, чтоб не бередить рану, а про одноклассников поспрашивала. Спросила и про Лену Ершову: « Она живёт на юге, окончательно спилась».
Про себя Нина Дмитрииевна сказала, что живёт одна, слушает музыку, читает, немного прибаливает. Каждое лето её забирает к себе на дачу Андрей Харитоненко. «Да ты же его должна помнить! Он же из вашей обоймы. Воевал в Афганистане. Работал военруком в нашей школе. Его внучка Ника очень меня любит, называет «моя Нина».
Недавно я видела Нину Дмитриевну. Она стала совсем старенькая, сгорбленная. Её переводила через дорогу девушка. Может это была Ника?
Весенним утром кухонные двери
Раскрыты настежь, и тяжелый чад
Плывет из них. А в кухне толкотня:
Разгоряченный повар отирает
Дырявым фартуком свое лицо,
Заглядывает в чашки и кастрюли,
Приподымая медные покрышки,
Зевает и подбрасывает уголь
В горячую и без того плиту.
А поваренок в колпаке бумажном,
Еще неловкий в трудном ремесле,
По лестнице карабкается к полкам,
Толчет в ступе корицу и мускат,
Неопытными путает руками
Коренья в банках, кашляет от чада,
Вползающего в ноздри и глаза
Слезящего...
А день весенний ясен,
Свист ласточек сливается с ворчаньем
Кастрюль и чашек на плите; мурлычет,
Облизываясь, кошка, осторожно
Под стульями подкрадываясь к месту,
Где незамеченным лежит кусок
Говядины, покрытый легким жиром.
О царство кухни! Кто не восхвалял
Твой синий чад над жарящимся мясом,
Твой легкий пар над супом золотым?
Петух, которого, быть может, завтра
Зарежет повар, распевает хрипло
Веселый гимн прекрасному искусству,
Труднейшему и благодатному...
Я в этот день по улице иду,
На крыши глядя и стихи читая,-
В глазах рябит от солнца, и кружится
Беспутная, хмельная голова.
И, синий чад вдыхая, вспоминаю
О том бродяге, что, как я, быть может,
По улицам Антверпена бродил...
Умевший все и ничего не знавший,
Без шпаги - рыцарь, пахарь - без сохи,
Быть может, он, как я, вдыхал умильно
Веселый чад, плывущий из корчмы;
Быть может, и его, как и меня,
Дразнил копченый окорок,- и жадно
Густую он проглатывал слюну.
А день весенний сладок был и ясен,
И ветер материнскою ладонью
Растрепанные кудри развевал.
И, прислонясь к дверному косяку,
Веселый странник, он, как я, быть может,
Невнятно напевая, сочинял
Слова еще не выдуманной песни...
Что из того? Пускай моим уделом
Бродяжничество будет и беспутство,
Пускай голодным я стою у кухонь,
Вдыхая запах пиршества чужого,
Пускай истреплется моя одежда,
И сапоги о камни разобьются,
И песни разучусь я сочинять...
Что из того? Мне хочется иного...
Пусть, как и тот бродяга, я пройду
По всей стране, и пусть у двери каждой
Я жаворонком засвищу - и тотчас
В ответ услышу песню петуха!
Певец без лютни, воин без оружья,
Я встречу дни, как чаши, до краев
Наполненные молоком и медом.
Когда ж усталость овладеет мною
И я засну крепчайшим смертным сном,
Пусть на могильном камне нарисуют
Мой герб: тяжелый, ясеневый посох -
Над птицей и широкополой шляпой.
И пусть напишут: "Здесь лежит спокойно
Веселый странник, плакать не умевший."
Прохожий! Если дороги тебе
Природа, ветер, песни и свобода,-
Скажи ему: "Спокойно спи, товарищ,
Довольно пел ты, выспаться пора!"
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
