На корпоративе Настя то и дело оказывалась рядом с Денисом, а около полуночи она и вовсе очутилась у него в гостях.
Хозяин, впрочем, проявил редкую неуклюжесть. Едва оказавшись дома, он присел на диван и откинулся на спинку, собираясь, само собой, через секунду встать, но не рассчитал силу выпитого коньяка и уснул. Правда, через минуту он приподнялся, но лишь затем, чтобы, не открывая глаз, нащупать подушку и, сунув ее под голову, растянуться на диване во весь рост.
От нечего делать, а также из обыкновенного любопытства гостья побродила по квартире и, рассмотрев все, что представляло хоть малейший интерес, разобрала стоявшую в соседней комнате кровать и тоже улеглась спать.
Проснулась Настя незадолго перед рассветом, и так сталось, что сна у нее уже не было ни в одном глазу. Она оделась и по дороге в ванную подошла к спящему Денису.
Черные, густые волосы его, которые он отрастил до плеч, разметались в беспорядке по подушке и в бледном свете луны выглядели так привлекательно, что Настя присела на диван и стала красиво, то так, то эдак, укладывать их. Вскоре, однако, это занятие наскучило, и, рассеянно теребя прядь шевелюры незадачливого кавалера, Настя впала в задумчивость, в то время как ее пальцы машинально заплетали оказавшиеся в ее руках волосы в косичку. Взглянув на нее ненароком, Настя покрутила ее в руке, и в голову вдруг пришла мысль сделать вместо косички дред, тем более, что в сумочке было, как раз, все необходимое для этого: и баночка с воском, и резинки, и даже крючок для укладки выбившихся прядей, не говоря уже о небольшом, но прочном гребешке.
За первым дредом незаметно последовал второй, третий. Остановилась Настя, когда все не прижатые к подушке волосы были заплетены в экзотические косички.
Окинув взыскательным взглядом дело своих рук, она осталась вполне довольной, сладко потянулась, взглянула на окно, за которым уже начинал брезжить рассвет, и решительно направилась в кухню.
Исследовав содержимое холодильника и настенных шкафчиков, Настя сделала из обнаруженных продуктов бутерброды с колбасой и сыром, сварила кофе и села завтракать. Когда она доедала последний бутерброд, в дверях кухни возник, заспанно щурясь, Денис. Взглянув на его голову, наполовину украшенную дредами, Настя весело фыркнула, но говорить ничего не стала.
- Ты чего в такую рань поднялась? – изо всех сил борясь с зевотой, пробормотал Денис.
- Домой пора – перышки перед работой почистить, - вставая из-за стола, деловито проговорила Настя и на радость нескладному ухажеру, что ему не придется утром натыкаться на нее в таких неподходящих местах, как туалет или ванна, убыла восвояси.
Закрыв за ней дверь, горе Казанова отправился добирать сон, который, впрочем, вскоре прервал будильник, оповестив, что пора собираться на работу.
Чертыхаясь себе под нос, Денис встал с дивана и, с трудом приоткрыв глаза, отправился бриться. Механически намылив щеки, он глянул на себя в зеркало.
Представшая перед ним картина превратила его на мгновение в соляной столб. Придя чуть в себя, он осторожно потрогал рукою один, потом другой дред и решил, что такого, просто, не может быть. Посему, закрыв глаза, он помотал головой и снова уставился на свое отражение. Картина не изменилась.
Вдруг его будто током ударило: Настя, ее рук дело. Денис скрипнул зубами и в гневе решил: «Увижу – убью заразу».
Он попытался распутать один из дредов, но только попусту потерял время и сгоряча отхватил его ножницами, а заодно и два других рядом.
Вид стал вконец дурацким.
От безнадежности Денис, ругаясь последними словами, заметался по квартире, но не придумал ничего лучшего, как опять глянуть в зеркало - в душе тлела надежда, что дреды ему все-таки примерещилось.
Увидев перед собой все то же удручающее зрелище, он, хочешь не хочешь, вынужден был примириться с реальностью и начал соображать, что теперь делать – не идти же в таком виде на работу. Ничего путного, однако, он придумать не смог и решил, что остается одно - побрить голову наголо.
Сам проделать это он не рискнул и, нахлобучив на голову старую панаму, на всех парах бросился в парикмахерскую – надо было спешить, чтобы прийти на работу если не вовремя, то хотя бы опоздать на малое время.
Мастер в парикмахерской, хотя и не показал вида, насколько он удивлен прической раннего посетителя, сделал попытку исподволь узнать, что случилось с клиентом. Однако Денис, не будучи расположенным удовлетворять его праздное любопытство, отвечал исключительно: «Ага, угу», - и только.
Когда от предмета былой его гордости не осталось ни волоска, Денис осмотрел себя в зеркале, и неожиданно ему понравилось то, что он увидел в нем. Он воодушевился и от полноты чувств даже ткнул фак в зеркало, не своему отраженью, конечно, а имея в виду Настю, мимо кассы, мол, девушка, твоя хохма.
Как не торопился он, на работу все-таки пришлось опоздать на добрые пол часа. Отсутствие привычной всем шевелюры он объяснил просто: «Лето – решил сменить имидж. Пусть голова подышит». Конечно, кое-кто из ретивых зубоскалов не замедлил съязвить раз другой по поводу его новой прически, но этим все и кончилось.
Перед обедом Денису нечаянно понадобилась консультация переводчицы. Он заглянул в ее комнатушку и неожиданно для себя застал там Настю. Случилась немая сцена. Первой пришла в себя его ночная гостья. Она весело сверкнула глазами и жизнерадостно возвестила:
- Лысый, иди пописай.
Денис хватанул ртом воздух и, густо залившись краской, пулей вылетел за дверь.
- Так ты всех мужиков вокруг себя распугаешь, - неодобрительно покачала головой переводчица.
- Где ты мужиков увидела? – изумленно округлила в ответ глаза Настя. – У нас что ли? Вот скажи мне, тебе захотелось бы самой за кем-то из них пойти хоть в огонь, хоть в воду.
- О чем ты говоришь? – пожала плечами собеседница. – Конечно, нет, - и, скорбно вздохнув, прибавила. – Тут ты железно права, подруга.
И они, не сговариваясь, на секунду другую погрузились в налетевшую внезапно на них задумчивость.
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
