Всё началось с того, что я увидела в винном отделе синюю бутылку. С вином разумеется. Покупать спиртное из-за того что понравилась бутылка конечно не стала. Времена были суетные, суматошные, после голодной нищей перестройки хлынули в страну разные разности из еды, и спиртного, и вещей всяких.
Тогда и стали притягивать меня как магнитом винные отделы. Уж очень неожиданными, никогда раньше таких не было, стали бутылки. И в форме виолончели, и фигурки девушек, и туфельки женские, и сабли, а футляр у них ножнами сделан, да чего только не увидишь!
Дошло до смешного, продавщица одного из часто мной посещаемого продуктового магазина, заметила, что я подолгу стою у витрин винного отдела, подошла и говорит мне
- Ну, покупайте у нас что-нибудь, вижу ведь что вы любительница.
Видимо она подумала, что я любительница спиртных напитков.
Сильно смутившись, я затрясла головой
- Нет! Нет. Я спиртное не люблю совсем, если что в праздник немножечко, чуточку. Просто так нравятся ваши бутылочки, вот и захожу в отдел полюбоваться...
Ну и от смущения, что меня приняли за алкашку, и от того, что пришлось рассказать чужому человеку про смешную свою страсть бутылки красивые разглядывать, смутилась ещё сильнее, и под недоверчивым взглядом продавщицы ушла, нелепо, скособочившись, как бы и незаметнее стать пытаясь. Неловко же, признаваться чужому человеку в смешной такой слабости. Подумаешь, бутылочки красивые...
Но желание стать обладателем хоть одной такой бутылочки никуда не делось. А особенно мне нравились тогда даже не фигурные бутылки, которые я с большим удовольствием разглядывала, а бутылки цветного стекла. Как же хороши были кобальтовые, вишнёвые, сиреневые, цвета сочного осеннего янтаря...
Но конечно я понимала, что это просто нелепо, смешно - покупать бутылку не из-за её отменного содержимого, ещё и не нужного мне совсем, а из-за цвета посуды.
Даже засыпая я вздыхала иногда, вспоминая прозрачный кобальт, светящийся янтарь, рубин, похожий по цвету на зёрна спелого граната ...
Но кто хочет, тот всегда найдёт. Так природа устроена.
Проходила я как-то мимо бабушек, тёток пожилых, дедков серых как одеждой, так и цветом растительности на голове и щеках, торгующих всяким хламом, кто из колясок старых пыльных, бывших детских. Кто на ящиках из реечек товары раскладывал, а кто и просто в руках держал, и у ног своих расставлял на картонках. (В те времена много таких точек было. Чуть дорога полюднее, так обязательно там стоят, старьём торгуют.)
И вижу вдруг, у бабушки одной - бутылки, и как по заказу - кобальтовая стоит. Сияет, неземным счастливым светом светится. Купила конечно. Счастья...
Другие-то попроще у неё были, прозрачные, у какой крышка симпатичная, у другой необычная форма. Но я тогда только кобальтовую взяла.
Домой пришла, первым делом промыла покупку хорошенько, протёрла насухо, и на подоконник, любоваться...
День светлый был, солнечный, и засияла моя бутылочка замечательно, тихо так, надёжно, просто счастьем каким-то...
Не знаю, может она мне детство напомнила, когда заболеешь, нанырявшись в море, и мама сидит с тобой в тёмной комнате на кровати, и держит, к уху твоему приставленную, синюю лампу? И потихонечку ухо перестаёт дёргать болью, и уже не так страшно, незаметно и заснёшь в этой исцеляющей синеве. Может и так...
После этого я стала мимо торговцев старостями всякими очень внимательно пробегать, обязательно посмотрю что у кого есть.
Как-то не удалось купить рубинового, вишнёвого просто стекла бутылку. Не было денег с собой, а на следующий день склянку эту уже не выставили. Купил видимо кто-то. Такой же чудик как я.
Коллекция у меня замечательная собралась. Как окна с подоконниками поменяла на новые, так теперь стоят мои бутылочки, светятся, и глаз радуют. И синяя. И розовая. И голубая. И янтарная.
А вот рубиновой до сих пор нет. Ну, ничего, когда-нибудь да и найду.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
