У нас был удивительный знакомый, профессор. Вот при обращении к нему всегда хотелось начать со слова "господин". И не в смысле господствования его над кем-то, а в смысле - благородный человек. И конечно он господствовал, но над нашими мыслями. Всю жизнь уважала его. За интеллигентность, выдержку, за сухую фигуру с прямыми сухими плечами и негнущейся спиной. За аристократизм его образа. За военное очень непростое прошлое. За культурную приветливость. Хороший русский язык. Родословную. Ум.
А ещё у этого знакомого был пёс, овчарка, Дик. Интересный индивид.
При первом знакомстве с человеком Дик был просто обязан определить пол гостя. Иначе он просто не мог.
Обычно это выглядело так - входил незнакомый Дику человек, хозяин встречал его с собакой на поводке. И говорил
- Постойте несколько секунд спокойно, с вами познакомится мой пёс.
Дик тыкался в пах гостя, определял его пол и полностью успокоенный, отходил.
Во времена жизни Дика я была ещё ребёнком. Отец меня как-то впервые привёл к профессору, в его лесной домик, Дик познакомился со мной своим привычным способом, но на этом его интерес ко мне не испарился. Он стал очень тщательно обнюхивать мои ноги, невозможно было оторвать. Я собак в детстве не боялась совершенно, поэтому стояла спокойно.
- Что у вашей дочери с ногами?
спросил моего отца профессор
- Фурункулёз.
А Дик уже изо всех старательных сил лизал мне голень, не обходя вниманием ни один из так мучавших меня глубоких нарывов. Было не больно, а приятно, и в здоровых местах немного щекотно. Я подхихикивала.
Облизав все мои ноги, обильно покрытые фурункулами, Дик успокоился и лёг рядом.
Мы посидели ещё, взрослые разговаривали, шутили, смеялись, пили местное белое сухое вино. Дик лежал возле нашей вечерней компании от духоты вечера жарко дыша, и сильно свешивая ходящий ходуном розово-лиловый язык.
Когда мы стали уходить, Профессор взял моего отца за локоть и сказал
- Приходите каждый вечер. Раз Дик взялся за дело он вылечит вашу дочку.
И мы с папой стали ходить к ним в их маленький трейлер в лесу каждый день. Взрослые разговаривали, сын Профессора весело смеялся, строил мне забавные рожи, и висел, раскачиваясь, на ветках деревьев лагеря, сухой и ловкий, словно обезьяна, я даже влюбилась в него сразу и на всю жизнь всем своим детским сердцем, а Дик лечил мне ноги.
И вылечил.
Это был второй фурункулёз в моей жизни. И последний.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
