Рин шла по отполированному до блеска паркету. Ей казалось, что она уже была здесь раньше. «Конечно, это же центральный городской музей», - догадалась она, это здесь должна пройти выставка. Никого кроме неё в музее не было. Рин подошла к ближайшей картине, она была пустой, не картина, а чистый холст. Но вдруг на ней стали проявляться силуэты людей. Девушка узнала их. Вот она совсем ещё ребёнок. Маленькая, счастливая показывает матери свой рисунок. Он простой и яркий, кажется это кошка или кто-то в этом роде. Мать улыбается и треплет ей волосы. «Из тебя в будущем получится прекрасный художник», - говорит она и смеётся.
Рин подходит к следующей картине. Она тоже пока пустая, но вот опять начинают виднеться люди. Рин уже старше. Она в больнице сидит у постели матери. «Рин, нарисуй для меня что-нибудь. Твои рисунки всегда яркие и жизнерадостные, поднимают настроение любому». «Да, конечно, мамочка. Я нарисую тебе домик, а ты сразу поправишься». Мать улыбнулась.
Рин подходит к следующей картине. На ней проступают силуэты. Она с трудом удерживает слёзы. Это похороны её матери. Тогда она впервые поняла, сколько бы она ни рисовала нельзя спасти людей, которых любишь. Она тогда положила в гроб все рисунки, которые сделала за время пребывания матери в больнице. Это было единственное чёткое воспоминание о том дне.
Рин шла дальше. Следующая картина – это её ссора с отцом. «Никогда ты не станешь художником», - кричит он. «Живопись – бесполезное для общества занятие. Оно никогда никому не сможет помочь». «Ты так говоришь, потому что оно не помогло маме. На что ты надеялся? На то, что рисунки семилетнего ребёнка спасут жизнь женщины, которой не могут помочь врачи?» Это был их последний разговор. Сразу после него Рин собрала вещи и ушла из дома. Сначала жила у подруги. Потом поступила в университет и жила в общежитие.
На следующей картине Рин увидела свою первую съемную квартиру. Полгода после того, как она бросила учёбу и начала работать.
Дальше – она начинает работать у господина Танаки. А вот и та злосчастная последняя труба, которая никак не получалась.
Рин поняла, что если пойдёт дальше, то сможет увидеть события, которые произойдут в будущем.
Но вдруг услышала странный пищащий звук. Когда она открыла глаза, то поняла, что это будильник.
- Что ж ты всегда так не вовремя, - пробормотала она. Накрыла голову подушкой и пролежала так ещё пять минут.
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
