- Из тюрьмы. Помнишь, я пошёл за сигаретами и не вернулся?
- Не вернулся, да. Да, помню…
Я стояла с ключами от двери в одной руке и пакетами с покупками в другой на пороге комнаты и тупо смотрела на Антона. Он сидел на подоконнике. В квартире было темно, а за окном уставшее вечернее солнце, уже падая за горизонт, из последних сил бликовало в окнах соседнего дома, подсвечивая при этом густым желтым цветом его грязную штукатурку, превращая поблекшую краску в благородную охру. «Контражур», - подумала я, вспоминая одну из картин Марке. Сумятица в моей голове усугублялась еще и тем, что Антон напомнил о том самом моменте, когда мой сказочный мир рухнул, но я еще не осознавала этого. Лишь потом, много раз анализируя происшедшее, я очередной раз понимала, когда случилась точка невозврата. Точнее, случилась она раньше. Но формально - именно тогда. Это воспоминание примешало чувство злости и раздражения к первоначальному изумлению и растерянности. Я встрепенулась.
- И? Чего ты ждешь от меня?
- Да ничего. Я думал о тебе.
- Я ненавижу тебя.
- Я не мог тебе сообщить.
- Почему? Ты все время сидел в карцере?
- Я все время думал. Думал о нас. Знаешь, я так люблю тебя.
- И почему я не сменила замок?
- Потому что ждала меня. Дай мне сказать. Потом я уйду, если захочешь.
- Ну…
- Я так люблю тебя, так восторгаюсь тобой, что начинаю ненавидеть себя. Что я могу тебе дать?
«Начинается», - подумала я. В тот далекий день, когда он исчез, я поняла, что дороже этого человека у меня нет и уже никогда не будет. Я готова была раствориться в нем, умереть за него, для него. Я не понимала причины, но все в нем трогало меня. Глаза, губы, пальцы, поворот головы, манера говорить, голос. Голос! Его голос превращал меня, взрослую, умную(?) женщину в мелко-дрожащего бандерлога. Мы лежали на кровати, проснулись давно, но никому не хотелось вставать. Субботнее утро – это лучшее время (если пятница была скромная). Я молча смотрела на него и смаковала эту свою щенячью любовь. Он что-то говорил, я улыбалась. Вдруг он осекся, и мне показалось, что я увидела испуг в его глазах. Да, это был испуг. Я в этот момент просто жила им, считывала эмоции, как с листа. «Слишком хорошо - это тоже плохо» - вспомнила я мудрое высказывание. Остаток дня мы провели, дурачась и веселясь. Но какое-то замешательство с его стороны я чувствовала. А вечером он надел куртку и кепи, поцеловал меня в лоб и сказал, что сбегает за сигаретами. «Скоро вернусь», - сказал он. Скоро. Через три года. Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания.
Тем временем, Антон горячо жестикулировал и что-то мне рассказывал. Я вышла из оцепенения и звуки ворвались в голову.
- Ты должна меня понять. Я боялся, что не достоин тебя. Я чувствовал всем своим существом, что я становлюсь центром вселенной для тебя. Это такая ответственность! Меня это пришибало словно плитой. Этот твой преданный взгляд меня мучал! Он говорил мне, что ты отдашь свою жизнь за мою. Нет, даже не так – всю свою жизнь за лишний день моей, если будет нужно! И я испугался. Но не смог признаться даже себе. Зачем я залез в эту драку? Я подспудно искал спасения от ответственности. Ответственности за тебя, за твою любовь, за твою восторженность мною…
Он говорил и говорил, а я смотрела на его губы. Родные, чувственные губы. Полная нижняя губа чуть выпирала, но не противно по-габсбургски (хотя, королевская кровь…), а чуток. Это и еще окаемка снизу, четко очерчивающая губу, придавали иногда очень нежное, а иногда решительное выражение лицу. Его большие глаза были прищурены, как будто ему мешал яркий свет или он вот-вот расплачется. В последнем убеждали припухшие веки. Но это был обман. Такие веки у него были всегда. Он продолжал мне что-то рассказывать, объяснять, а я вдруг подняла руку и пальцем провела по его губе. Он замолчал…
- Я люблю тебя.
- Я люблю тебя.
Сколько времени прошло с возвращения Антона? Месяц. Всего лишь один месяц. Целый месяц. Целых тридцать дней, всего четыре недели. Я лежала на кровати и катала округлыми камушками на языке эти сроки. Суббота – идти некуда, можно понежиться в постели. Я смотрела на спящего Антона и думала про счастье. Месяц счастья! А вот тут уж без оговорок и рефлексий – целый месяц счастья! Интересно, сколько может длиться оно, Счастье? Может, есть физический срок, как возраст у человека. Допустим, Счастьям не бывает больше, чем семь лет! В выборке принимали участие сотни тысяч Счасть, и вот такой факт вскрылся – старшему Счастью было семь лет. А что придет потом? Другое Счастья. Я знала. Антон смешно сморщился и проснулся. Увидел, что я смотрю на него.
- Когда же спишь, Счастье?
- Счастье не дремлет даже, что ты?
- Я каждый день просыпаюсь, а ты на меня уже смотришь. А пошли сегодня в музей сходим!
Я похолодела. Мне показалось, что в его глазах мелькнул тот самый испуг. Нет-нет, показалось. Мне просто показалось.
Мы пошли в Третьяковку. Не в основную в Лаврушинском, а в ту, что Двадцатый Век на Крымском. Я почему-то всегда любила это конструктивистское бетонно-мраморное чудовище, отожравшее себе огромный сад в территорию. Чрево этого дракона было просторным и вмещало множество экспозиций, помимо постоянных. Антон много и увлеченно рассказывал, а я слушала и смотрела. Точнее смотрела, слушала и не слышала. Я не могла слушать, о чем он говорит, когда говорит ОН! Я пыталась скрыть это, делала умный вид, морщила нос и много смеялась. Да, было весело. А вечером... Вечером мы лежали на диване и смотрели телевизор. Он потянулся за сигаретами, убедился, что пачка пустая, с раздражением смял ее.
- Извини, я выйду. Куплю сигарет. Скоро вернусь.
- Да, конечно... Скоро.
Проснувшееся солнце здоровалось со мной, заглядывая в глаза, пробивало горизонтальными лучами всю комнату насквозь, упираясь в стулья, стол, шкаф. От них длинные тени бежали по стенам к потолку. Через открытую дверь оно убежало из спальни в гостиную и, наконец, спряталось за тучку.
Я посмотрела в потемневшее небо и почему-то сказала вслух:
- Счастье живет месяц. Я знаю. Завтра сменю замок.
Уже довольно лучший путь не зная,
Страстьми имея ослепленны очи,
Род человеческ из краю до края
Заблуждал жизни в мрак безлунной ночи,
И в бездны страшны несмелые ноги
Многих ступили — спаслися немноги,
Коим, простерши счастье сильну руку
И не хотящих от стези опасной
Отторгнув, должну отдалило муку;
Hо стопы оных не смысл правя ясной —
Его же помочь одна лишь надежна, —
И тем бы гибель была неизбежна,
Но, падеж рода нашего конечный
Предупреждая новым действом власти,
Произвел Мудрость царь мира предвечный,
И послал тую к людям, да, их страсти
Обуздав, нравов суровость исправит
И на путь правый их ноги наставит.
О, коль всесильна отца дщерь приятна!
В лице умильном красота блистает;
Речь, хотя тиха, честным ушам внятна,
Сердца и нудит и увеселяет;
Ни гневу знает, ни страху причину,
Ищет и любит истину едину,
Толпу злонравий влеча за собою,
Зрак твой не сильна снесть, ложь убегает,
И добродетель твоею рукою
Славны победы в мал час получает;
Тако внезапным лучом, когда всходит,
Солнце и гонит мрак и свет наводит.
К востоку крайны пространны народы,
Ближны некреям, ближны оксидракам,
Кои пьют Ганга и Инда рек воды,
Твоим те первы освещенны зраком,
С слонов нисшедше, счастливы приемлют
Тебя и сладость гласа твого внемлют.
Черных потом же ефиоп пределы,
И плодоносный Нил что наводняет,
Царство, богатством славно, славно делы,
Пользу законов твоих ощущает,
И людей разум грубый уж не блудит
В грязи, но к небу смелый лет свой нудит.
Познал свою тьму и твою вдруг славу
Вавилон, видев тя, широкостенный;
И кои всяку презрели державу,
Твоей склонили выю, усмиренны,
Дикие скифы и фраки суровы,
Дав твоей власти в себе знаки новы.
Трудах по долгих стопы утвердила,
Седмью введена друзьями твоими
В греках счастливых, и вдруг взросла сила,
Взросло их имя. Наставленный ими
Народ, владетель мира, дал суд труден:
Тобой иль действом рук был больше чуден.
Едва их праздность, невежства мати
И злочинств всяких, от тя отлучила,
Власть уж их тверда не могла стояти,
Презренна варвар от севера сила
Западный прежде, потом же востока
Престол низвергла в мгновение ока.
Была та гибель нашего причина
Счастья; десница врачей щедра дала
Покров, под коим бежаща богина
Нашла отраду и уж воссияла
Европе целой луч нового света;
Врачей не умрет имя в вечны лета.
Мудрость обильна, свиту многолюдну
Уж безопасна из царства в другое
Водя с собою, видели мы чудну
Премену: немо суеверство злое
Пало, и знаем служить царю славы
Сердцем смиренным и чистыми нравы.
На судах правда прогнала наветы
Ябеды черной; в войну идем стройны;
Храбростью ищем, искусством, советы
Венцы с Победы рук принять достойны;
Медные всходят в руках наших стены,
И огнь различны чувствует премены.
Зевсовы наших не чуднее руки;
Пылаем с громом молния жестока,
Трясем, рвем землю, и бурю и звуки
Страшны наводим в мгновение ока.
Ветры, пространных морь воды ужасны
Правим и топчем, дерзки, безопасны.
Бездны ужасны вод преплыв, доходим
Мир, отделенный от век бесконечных.
В воздух, в светила, на край неба всходим,
И путь и силу числим скоротечных
Телес, луч солнца делим в цветны части;
Чувствует тварь вся силу нашей власти.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
