Аллес капут. Финита ля комедия.
Пушной зверек прибежал с Севера и трется о ноги. Шопен растолкал других композиторов локтями и встал у пюпитра.
Поднял палочку и застыл в ожидании.
И на то есть причина. Вчера мне был подписан смертный приговор. Опасаюсь, что окончательный. Обжалованию не подлежащий.
Я влез в маршрутку. Места были заняты. Но какая мне разница? Ехать минут десять. Да и на здоровье не жалуюсь пока.
И вдруг девушка лет семнадцати встает и предлагает мне сесть... Сверхновая взорвалась в салоне и выжгла мое хорошее настроение. Напрочь!
Я вежливо отказался, конечно. Но так на нее посмотрел, что она, уверен, никогда и никому места уже не уступит. Даже слепому инвалиду без ног, рук и всего остального.
А когда я вылез из чертовой маршрутки и шел к дому, то понял, что светлое бабье лето превратилось в дождливую осень.
И полярная лисица, чувствуя близкие холода, весело скалит хищную мордочку и лукаво заглядывает в глаза, всем видом показывая свое неотвратимое присутствие!
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
