Всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на
том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все
политики, взятые вместе
– Всем детям приготовиться к занятиям! Денис-545, застегни пуговицу. Линда-20, сойди с бордюра! Всем разойтись по классам! Я уже загружаю материал уроков в преподавательский состав. Игорь-663! Не дергай за косички объект слева! Объект слева, не могу тебя идентифицировать, подними глаза! Лена-689, новая прическа тебе не идет! Так, качели опечатываю на неделю, вы не успели их освободить. Скажите спасибо Андрею-347 и Игорю-360. Паша-666! Слезь с дерева и выкинь яблоко.
Я ненавижу нашу школу, то есть Школу-134. Или Александру Васильевну, если на человеческий манер. Впрочем, так ее никто уже не называет, ибо человеческого после двух последних апгрейдов в ней ничего и не осталось. Дробь Четыре – так мы ее зовем. Она уже давно не ассоциировалась у нас с тем андроидом, которым прикидывалась – красивая полноватая блондинка в очках и с холодной улыбкой. Она не была им, потому что она не была там, где он, но она была всюду на территории школы, в каждом классе, в каждом коридоре – датчики, сенсоры, камеры, микрофоны, динамики. Она была Школой. Дробь Четыре – одно слово! Спонсоры школы заверяли, что наделили ее внешностью знаменитой актрисы прошлого. Читал я про эту актрису, соотечественники называли ее «ледяной девой». Ага, то что нужно в школе.
– Скоро все изменится, не пропусти! – шепнул мне запыхавшийся Сашок (который 238). Он обогнул меня и заспешил в класс.
– Всем детям можно задержаться на игровой площадке еще тридцать минут. Будем считать, что учитель по космическому праву заболел… или сломался, если угодно. Предлагаю сыграть в футбол со старшеклассниками. Проигравшая команда угощает пончиками! Даю фору в три игрока! За это Валя-5 и Антон-4 отберут еще по двое старшеклассников и присмотрят за малышами. Идет?
– Идет… Идет. – тупо повторяю я слова директорши. Как во сне разыскиваю Сашка. Он же хакер, известный далеко за пределами Школы. Дергаю его за рукав.
– А, догадался? Щепотка доброты в лабиринты этих нечеловеческих извилин ей ведь совсем не помешала, да?
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
