|
|
Сегодня
24 сентября 2026 г.
|
Как мы можем знать, что такое смерть, когда мы не знаем еще, что такое жизнь? (Конфуций)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
Икра красная дальневосточная… | К Новому Году один мой старший подмосковный друг, ценитель литературного творчества, прислала посылку, которую помимо различных шоколадных сладостей составили ещё и три фирменные баночки лососевой зернистой икры, весом в 140 гр. каждая с красной пометкой о вылове 2019 года. Отличный подарок к праздничному столу! И довольно дорогостоящий по нашему социальному пенсионному статусу. Спасибо, ещё раз мой безымянный для этого рассказа, дорогой оправитель посылки! Я, конечно, рационально рассредоточу деликатесный провиант сразу на три праздничных стола: кроме новогоднего ещё и на именинные в марте и в мае, то есть на свой день рождения и последующий мамин. И отмечая семейные праздники, мы будем вспоминать и тебя, поднимая символический тост за твоё здоровье!
А пока мне сразу вспомнилось давнее, из молодости дальневосточной…
Красную икру, впервые, я, южанин, кажется, там и попробовал, в благодатном таёжном крае Хабаровском, но не баночную или весовую (магазинную, законную), а самосольную (рыбацкую, браконьерскую)… И сначала на материке - на какой-то из станций перед портом Ванино, где рыбаки меняли свежайшую икру, только-только выпотрошенную из рыбьей утробы, промытую и слабоприсоленную, на наше кубанское вино, которое я сопровождал в торговом грузовом вагоне, находясь при дивной должности, именуемой как винопроводник! А потом уже бездумно и чрезмерно поглощал сию икру в удалённом колымском городе Магадане на базе по сдаче и приёму того самого вина, о чём мною рассказано в повести «Кацуки». Там икорный деликатес магаданцы всех сословий меняли на куцучье вино. Но в том проезде по Дальнему Востоку мне больше запомнились горячие ароматные, умопомрачительной вкусноты тихоокеанские крабы, сваренные в ведре на костре, а не красная царская икра. Её - икру кеты и горбуши - крупнозернистую, сочную золото-зорерубиновую, я «раскуштовал» основательно лишь через несколько лет, в новом своём, полуторагодовом пребывании на Дальнем Востоке, когда трудился уже путейцем на не мной построенном БАМе..
В нашем железнодорожном посёлке, всё мужчины были рыболовами, и кета, сема и горбуша, поднимающаяся из океана на нерест в тамошних реках, ежесезонно снабжала посёлок икрой. Но сама рыба не ценилась. Заготавливали её про запас разве что местные якуты и эвенки, как представители малых народов. Наши же рыбачки большей частью просто выбрасывали выпотрошенную рыбу, и лишь иногда коптили её. Зато у якутов она была сделана с особым запашком, «с тухлятинкой», и в таком виде хранилась и подавалась к будничному столу.
Но не только кетовые-горбушевые браконьерские берега доводилось мне видеть, а и дно речек, сплошь устиланное отнерестившейся красной рыбой, по закону природы умирающей после нереста. Печальные зрелища!..
Но времена те - горбачёвские, перестроечные, антиалкогольные - тоже были не беспечальные. И поезда с московскими проводниками становились золотоносными челноками. Шутка ли: две бутылки столичной водки местные жители выторговывали у проводников за трёхлитровую банку красной икры! Сколько же таких банок было загружено в рабочие тамбуры и угольные ниши поездов – не счесть ни наземной линейной милиции, ни поднебесным астрономам-звездочётам! Впрочем, жили тогда в стране не роскошно, а по талонам на сахар и спиртное, и даже на некоторые крупы, не говоря уже о колбасах. И потому у дальневосточных алкашей вполне нормальной, а порой и единственной закуской пахучих одеколонов и других спиртосодержащих жидкостей была обыкновенная красная икра, или, на худой конец тухлые тушки обезглавленной красной рыбы…
Но применялась нашими рыбачками икра и в не менее актуальных целях: на отваренные бело-жёлтые икринки, хорошо клевал хариус и ленок – истинно благородная дальневосточная рыба!
Скромную литровую баночку красной икры вёз как-то и я, отпускник, маме в подарок на Украину в Винницкую область, где мы тогда проживали, но каюсь: в плацкартном семидневном пути при ограниченном количестве денег за душой, мало-помалу съел всю банку… Почти 25-летный организм мой ещё, оказывается, рос и неумолимо требовал пищи.
Вот такие воспоминания навеяла мне посылка друга.
10.12.2019 | |
| Автор: | setimshin | | Опубликовано: | 10.12.2019 09:37 | | Просмотров: | 2601 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
I
Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион "Аккадемиа" вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.
II
И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
если кто-то плачет о нем вообще.
III
Венецийских церквей, как сервизов чайных,
слышен звон в коробке из-под случайных
жизней. Бронзовый осьминог
люстры в трельяже, заросшем ряской,
лижет набрякший слезами, лаской,
грязными снами сырой станок.
IV
Адриатика ночью восточным ветром
канал наполняет, как ванну, с верхом,
лодки качает, как люльки; фиш,
а не вол в изголовьи встает ночами,
и звезда морская в окне лучами
штору шевелит, покуда спишь.
V
Так и будем жить, заливая мертвой
водой стеклянной графина мокрый
пламень граппы, кромсая леща, а не
птицу-гуся, чтобы нас насытил
предок хордовый Твой, Спаситель,
зимней ночью в сырой стране.
VI
Рождество без снега, шаров и ели,
у моря, стесненного картой в теле;
створку моллюска пустив ко дну,
пряча лицо, но спиной пленяя,
Время выходит из волн, меняя
стрелку на башне - ее одну.
VII
Тонущий город, где твердый разум
внезапно становится мокрым глазом,
где сфинксов северных южный брат,
знающий грамоте лев крылатый,
книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
в плеске зеркал захлебнуться рад.
VIII
Гондолу бьет о гнилые сваи.
Звук отрицает себя, слова и
слух; а также державу ту,
где руки тянутся хвойным лесом
перед мелким, но хищным бесом
и слюну леденит во рту.
IX
Скрестим же с левой, вобравшей когти,
правую лапу, согнувши в локте;
жест получим, похожий на
молот в серпе, - и, как чорт Солохе,
храбро покажем его эпохе,
принявшей образ дурного сна.
X
Тело в плаще обживает сферы,
где у Софии, Надежды, Веры
и Любви нет грядущего, но всегда
есть настоящее, сколь бы горек
не был вкус поцелуев эбре и гоек,
и города, где стопа следа
XI
не оставляет - как челн на глади
водной, любое пространство сзади,
взятое в цифрах, сводя к нулю -
не оставляет следов глубоких
на площадях, как "прощай" широких,
в улицах узких, как звук "люблю".
XII
Шпили, колонны, резьба, лепнина
арок, мостов и дворцов; взгляни на-
верх: увидишь улыбку льва
на охваченной ветров, как платьем, башне,
несокрушимой, как злак вне пашни,
с поясом времени вместо рва.
XIII
Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
лицом, сравнимым во тьме со снятым
с безымянного пальца кольцом, грызя
ноготь, смотрит, объят покоем,
в то "никуда", задержаться в коем
мысли можно, зрачку - нельзя.
XIV
Там, за нигде, за его пределом
- черным, бесцветным, возможно, белым -
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.
1973 |
|
