Заяц Иванович долго не мог заснуть. То переворачивался с боку на бок, то вытягивался в струнку и тут же вскрикивал от пронзающей левую голень судороги. Его длинные бело-розовые уши очень некстати подминались головой, причиняя боль и неудобства. Приходилось вытаскивать их руками и распрямлять, укладывая на синей в ромашку наволочке.
В соседней комнате на старом диване не спала Зая, жена Зайца Ивановича. Она лежала на правом боку, зарывшись носом в подушку, и тихо всхлипывала. Сон никак не шел, сознание рисовало всякие ужасные картины, от которых еще сильнее хотелось плакать.
Накануне вечером, когда Заяц пришел с работы, жена заметила на шерстке его шеи пятна бордовой губной помады и учуяла запах незнакомых сладковатых духов. Зая не знала, как реагировать, ведь с ней такое происходило впервые. Устраивать скандал и посуду бить — не хотелось, но обида и ревность распирали Заю изнутри и мешали дышать.
Она поставила тарелки с едой на стол, сама села напротив мужа, и, стараясь быть невозмутимой, произнесла:
— Дорогой, ты ничего не хочешь мне сказать?
Заяц замялся, положил на стол вилку и хлеб, и, не поднимая глаз на жену, пробормотал:
— Я... да... сейчас. Хочу, да. Гм... Так вот, Зая, я тебе изменил. Прости, если сможешь.
Заяц Иванович опустил голову. Перед его взором предстал капустный лист, на котором лежала нетронутая морковная котлета. Как будто откуда-то издалека донёсся громкий вздох жены и беспомощное:
— Так...
Её лицо побелело, слова застряли в комке, подкатившем к горлу, Зая вскочила из-за стола и, прикрыв лицо руками, выбежала из кухни.
Заяц не стал успокаиваить жену и продолжал сидеть, уставясь глазами на котлету, которая вдруг стала приобретать очертания женщины. Из котлетного сгустка как бы вытянулись ножки и ручки, затем голова с длинными кокетливыми ушками. Капустный лист обернул фигурку и превратился в длинное нежно-салатовое платье.
"Заюха, — сказал про себя Заяц Иванович, узнав в женской фигурке свою секретаршу, — ах ты, шельма! Соблазнила и сейчас продолжаешь? Вот тебе, вот тебе!" Он пытался нанести вилкой удар по котлетной Заюхе, но та ловко уворачивалась.
Заяц встал из-за стола, достал из бара бутылку водки, из серванта — две рюмки, и снова сел. Ловким движением налил жидкость поровну в обе рюмки и поставил одну себе, другую — Заюхе.
— Давай выпьем, стерва! — усмехнувшись сказал Заяц. Заюха сидела на краю тарелки, элегантно сложив ножки, одну на другую. Затем она грациозно встала и прислонилась к рюмке, которая была с неё ростом.
— Ты пей, а я буду смотреть, — сладким голосом пропела морковная Заюха.
Заяц опрокинул рюмку себе в рот, крякнул и закусил свежим огурчиком. Потом ещё одну, и ещё...
— Ничего ты не понимаешь, — говорил он пьяным голосом, — я же с тобой просто так, от скуки. В общем, на меня нашло. На нас, мужиков находит иногда. И хде ты взялась на мою холову... Ты... А я Заю люблю, да, у нас дети. Хоть и взрослые уже. И внуки. Понимаешь? Да ни черта ты не понимаешь, кукла секретаск... секретарская. Уволю. Или. Ну не знаю.
Заяц опрокинул в себя ещё одну рюмку водки и хотел закусить котлетной Заюхой. Но та опять увернулась.
— Ты поосторожней, шеф! А то платье порвешь. Где я тебе капустных листков ещё найду? Или выпишешь со склада?
— Не-а, не выпишу. Будешь холая ходить! Ха-ха-ха!
Вдруг глаза Зайца Ивановича наполнились слезами, он взял морковно-котлетную фигурку в руки и, чеканя слова, спросил:
— Знаешь, что паршиво?
— Что?
— Всё.
— И как теперь?
— А хрен его зна...
Забыв на мгновение, что в руке у него морковная Заюха, Заяц в отчаянии сжал пальцы и услышал, как чавкнула котлетная субстанция, завёрнутая в капустный лист.
— Заюха, тебе капут! — усмехнулся Заяц Иванович и закусил с ладони морковно-котлетной массой. Затем с невероятными усилиями заставил себя принять душ и как-то даже немного протрезвел. Лёг спать и не смог заснуть. Долго ворочался, обдумывая предстоящий разговор с женой. Укладывал норовящие подвернуться уши, ойкал от судорог. Под утро сон его сморил.
Он проснулся от мелодичного звона посуды и звуков льющейся из крана воды. Встал, оделся в домашнее, прошел на кухню. Невыспавшаяся Зая мыла тарелки, вилки, рюмки, протирала их и ставила в шкаф. Заяц подошёл и тихо так "проскулил":
— Зая, прости меня. Бес попутал. Ну не Волк я, а просто Заяц. Седина в бороду и всё такое. Ну что мне сделать, чтобы ты простила?
Зая повернулась к нему, и он увидел заплаканные глаза, такие родные-родные.
— Я прощу тебя, Заяц. Наверное. Но не сейчас. Нужно время. А что делать, ты знаешь. Вернее, чего не делать. Садись, завтракай. Смотри, чтобы на работу не опоздал.
— Спасибо, Зая! — немного отлегло от сердца. Пусть через время, лишь бы не гнала и не плакала. — А можно тебя попросить об одной вещи?
— О какой?
— Не готовь больше морковные котлеты, хорошо? Пожалуйста...
Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след.
Дуб годится на паркет, — так ведь нет:
Выходили из избы здоровенные жлобы,
Порубили те дубы на гробы.
Распрекрасно жить в домах на куриных на ногах,
Но явился всем на страх вертопрах!
Добрый молодец он был, ратный подвиг совершил —
Бабку-ведьму подпоил, дом спалил!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Здесь и вправду ходит кот, как направо — так поет,
Как налево — так загнет анекдот,
Но ученый сукин сын — цепь златую снес в торгсин,
И на выручку один — в магазин.
Как-то раз за божий дар получил он гонорар:
В Лукоморье перегар — на гектар.
Но хватил его удар. Чтоб избегнуть божьих кар,
Кот диктует про татар мемуар.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Тридцать три богатыря порешили, что зазря
Берегли они царя и моря.
Каждый взял себе надел, кур завел и там сидел
Охраняя свой удел не у дел.
Ободрав зеленый дуб, дядька ихний сделал сруб,
С окружающими туп стал и груб.
И ругался день-деньской бывший дядька их морской,
Хоть имел участок свой под Москвой.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
А русалка — вот дела! — честь недолго берегла
И однажды, как смогла, родила.
Тридцать три же мужика — не желают знать сынка:
Пусть считается пока сын полка.
Как-то раз один колдун - врун, болтун и хохотун, —
Предложил ей, как знаток бабских струн:
Мол, русалка, все пойму и с дитем тебя возьму.
И пошла она к нему, как в тюрьму.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Бородатый Черномор, лукоморский первый вор —
Он давно Людмилу спер, ох, хитер!
Ловко пользуется, тать тем, что может он летать:
Зазеваешься — он хвать — и тикать!
А коверный самолет сдан в музей в запрошлый год —
Любознательный народ так и прет!
И без опаски старый хрыч баб ворует, хнычь не хнычь.
Ох, скорей ему накличь паралич!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Нету мочи, нету сил, — Леший как-то недопил,
Лешачиху свою бил и вопил:
– Дай рубля, прибью а то, я добытчик али кто?!
А не дашь — тогда пропью долото!
– Я ли ягод не носил? — снова Леший голосил.
– А коры по сколько кил приносил?
Надрывался издаля, все твоей забавы для,
Ты ж жалеешь мне рубля, ах ты тля!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
И невиданных зверей, дичи всякой — нету ей.
Понаехало за ней егерей.
Так что, значит, не секрет: Лукоморья больше нет.
Все, о чем писал поэт, — это бред.
Ну-ка, расступись, тоска,
Душу мне не рань.
Раз уж это присказка —
Значит, дело дрянь.
1966
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
