Я сидел на лавочке возле памятника Ленину и мучительно искал ответ на вопрос чрезвычайной важности: куда лучше запустить бутылкой? В голову Ильича попасть сложнее, чем в туловище, зато гораздо эффектнее. Но будет стыдно, если промажу... Думай, Сенька!
Я был пьян до предпоследней крайности. Начатая бутылка водки, заткнутая пробкой из газеты, торчала из-за пояса. На мне были старые джинсы и рваная тельняшка. Длиннющие волосы переплелись с дикой бородой. Глаза горели огнем безумным и отчаянным. Неделю назад мы вернулись с гор на базу в Рубцовске и, разумеется, с размахом отмечали счастливое возвращение затяжной пьянкой. Бессмысленной и беспощадной. Ошалев от запоя, мы с Сашей Высотиным решили прогуляться. Взяли по бутылке водки и вырвались на волю, горланя:
Там, где пёс на кладбище гложет свою кость,
Повстречал я женщину пьяную насквозь.
Ах, вы груди, ах, вы груди,
Носят женские вас люди...
И очень быстро потерялись. В поисках друга я забрел на главную площадь города и увидел Ильича с протянутой рукой. Волна ненависти захлестнула меня. И Гумилева расстреляли, и Маяковского скурвили... Я захотел наказать Ленина и присел на скамейку, чтоб решить, куда мне врезать бутылкой. И вдруг вспомнил, что сосуд-то почти полон! Не изводить же добро на этого гада... Как бы не так. И гениальная мысль осенила меня: я решил выпить водку, а пустой бутылкой зашвырнуть в Ильича. Но не успел. Милицейский ГАЗик дал по тормозам и меня довольно вежливо погрузили в него.
На следующий день наша экспедиция была в сильной тревоге. Человек пропал! Сашка рассказал народу, как он полз по длиннющей канаве, ища меня на ощупь, полагая, что только туда я и мог скатиться. Но его поиски были тщетны.
Двоих самых трезвых причесали и отправили в милицию писать заявление об исчезновении сотрудника.
В отделении ходоков встретил веселый капитан. Выслушав их, он сказал, как отрезал:
- У девчонки!
- Нет у него девчонки. Он только что с гор спустился.
- Тем более! Долго ли найти? Сильно пьет?
- Не так уж, чтоб очень сильно, хотя...
- Ясно. Если не у девчонки, то, значит, в вытрезвоне.
Капитан снял трубку и набрал номер.
- Паша, привет. Не у тебя ли... ээ... как выглядит? Паша, лет тридцати, с бородой, в драном тельнике? Да? Спасибо, Паша! Там ваш красавец. Это у вас в Москве люди пропадают...
- Мы питерские!
- Это у вас в Питере пропадают люди, а у нас порядок.
С базы за мной прислали машину и привезли туда чуть живого. Начальник партии с тоской посмотрел на меня и ничего не сказал. Только рукой махнул.
Чуть позже добрые люди поведали мне, что вышел приказ по экспедиции. Меня разжаловали в рабочие и отправили на двухнедельное перевоспитание к топографу-ветерану.
Разыскав его на базе, я доложился:
- Товарищ перевоспитатель! Прибыл в ваше полнейшее распоряжение!
И добавил:
- Степаныч, что делать будем сегодня? В полях от сушняка помирать?
- Щас магазин откроется. Давай, Сеня, дуй туда и возьми полтора... нет, два литра водки.
- Куда так много, Степаныч? Не стошнит?
- Ни в коем случае! И пивка прихвати бутылок шесть. Ко мне пойдем работать.
- А в поле не поедем, что-ли?
- Сеня! Только позорные школяры в поле ездят. Если есть два репера, то нивелирный ход между ними профессионал прокладывает за столом. Я ненормальный по полям бегать? Всё будет тип-топ, не боись. И тебя научу, чтоб правильно жизнь понимал. Чего стоишь?! Дуй в лавку. Трубы горят!
Так началось мое перевоспитание. А через две недели у меня дрожали поджилки и я почти забыл, как меня зовут. Но в вытрезвон я больше не попадал никогда. Великое дело - школа...
Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,
над сумеречными деревьями звенящие, звенящие голоса,
в сумеречном воздухе пропадающие, затихающие постепенно,
в сумеречном воздухе исчезающие небеса?
Блестящие нити дождя переплетаются среди деревьев
и негромко шумят, и негромко шумят в белесой траве.
Слышишь ли ты голоса, видишь ли ты волосы с красными гребнями,
маленькие ладони, поднятые к мокрой листве?
"Проплывают облака, проплывают облака и гаснут..." -
это дети поют и поют, черные ветви шумят,
голоса взлетают между листьев, между стволов неясных,
в сумеречном воздухе их не обнять, не вернуть назад.
Только мокрые листья летят на ветру, спешат из рощи,
улетают, словно слышат издали какой-то осенний зов.
"Проплывают облака..." - это дети поют ночью, ночью,
от травы до вершин все - биение, все - дрожание голосов.
Проплывают облака, это жизнь проплывает, проходит,
привыкай, привыкай, это смерть мы в себе несем,
среди черных ветвей облака с голосами, с любовью...
"Проплывают облака..." - это дети поют обо всем.
Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,
блестящие нити дождя переплетаются, звенящие голоса,
возле узких вершин в новых сумерках на мгновение
видишь сызнова, видишь сызнова угасающие небеса?
Проплывают облака, проплывают, проплывают над рощей.
Где-то льется вода, только плакать и петь, вдоль осенних оград,
все рыдать и рыдать, и смотреть все вверх, быть ребенком ночью,
и смотреть все вверх, только плакать и петь, и не знать утрат.
Где-то льется вода, вдоль осенних оград, вдоль деревьев неясных,
в новых сумерках пенье, только плакать и петь, только листья сложить.
Что-то выше нас. Что-то выше нас проплывает и гаснет,
только плакать и петь, только плакать и петь, только жить.
1961
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
