Лёня, разбуженный настойчивыми просьбами мочевого пузыря, крался по тёмной квартире, направляясь в туалет.
Леонид Марков - двадцатилетний студент литфака, недавно женившийся на своей ровеснице Наде, носившей под сердцем его ребёнка – плод неосторожного соития, со дня свадьбы жил у неё. Здесь всё было иначе, чем в его светлом доме: окна сталинки, напоминающие тюремные решётки, не пропускали внутрь свет фонарей из двора-колодца, светильники по настоянию экономной Надиной мамы выключались ровно в одиннадцать, и ночами в многочисленных помещениях царил непроглядный мрак.
А Лёня с детства боялся темноты. И сейчас, нервничая и натыкаясь на расставленные повсюду стулья и пуфики, которые, казалось, специально покинули привычные места, чтобы броситься под ноги полуночнику, пытался убедить себя, что ему совсем не страшно, чувствуя при этом, как из стен в его сторону тянутся зловещие щупальца, а с потолка недобро смотрят мрачные чёрные глаза.
Выбравшись, наконец, в коридор, юноша, задевая головой висящее на верёвках бельё, опрометью кинулся к санузлу. Щёлкнув выключателем и с облегчением вздохнув, Лёня шагнул в сияющий мир размером в два квадратных метра. Наступила передышка. Но всё хорошее когда-нибудь кончается, и настала пора возвращаться.
Очутившись за границей приветливой реальности, молодой человек решительно погасил свет и метнулся к небольшому бра на стене прихожей. Решив, что выговор тёщи станет меньшим злом, чем растрата нервной энергии, он дёрнул шнурок и… замер, похолодев.
Тусклый луч, не способный рассеять темноту в углах, высветил застывшую посреди коридора фигуру, наполовину скрытую выстиранными тряпками. Склонив голову, человек молча разглядывал оцепеневшего от страха юношу.
Лёня, готовый в любую секунду дать стрекача, глазами полными ужаса, смотрел на неизвестного. Тот не шевелился, и наблюдатель вдруг осознал, что ноги незнакомца не касаются пола. Перед внутренним взором мелькнула картинка, однажды виденная в книге: та же пугающая неподвижность, упавшая на плечо голова – висельник.
– Господи, – мелькнула мысль, – кто мог покончить с собой у нас в квартире? Или беднягу повесили? Но тогда… А может быть, это тёща решила свести счёты с жизнью?
Пока Лёня лихорадочно искал объяснение, объект его размышлений задвигался. Вздрогнув, юноша вгляделся в зловещий полумрак, где загорелись две красные точки. Выглядело это так, словно мертвец открыл глаза.
Неожиданно соскользнув с верёвочной струны, на пол упала простыня, загораживающая страшного визави, и тот, не сводя взгляда с жертвы, медленно направился к ней.
Вопль Лёни слышал, наверное, весь район. Зажмурившись и жалобно поскуливая, молодой человек прижался к стене, ожидая холодного прикосновения и немедленной смерти, как вдруг…
– Лёнчик, ты чего орёшь? – прозвучало сердитое. – Ночь на дворе.
– Тётя Ира, бегите, – прошептал тот одними губами так тихо, что женщина не услышала. И продолжила, обращаясь к самой себе:
– Опять Надька не сняла своё шматьё. Высохло, спрячь. А не хочешь, так нечего бурчать, что оно мятое и грязное.
Зажёгся свет, что-то зашуршало, и снова послышалось ворчание:
– Ну, что за верёвки? Как не натягивай, всё равно провисают. И бельё вечно падает и пачкается.
Осторожно взглянув, юноша ахнул. Тёща держала за шею висельника, внезапно превратившегося в распяленные на плечиках платье и блузку Лёниной жены, а с полочек кофты тому подмигивали, поблёскивая, две большие яркие стекляшки.
Утром по настоянию мужа, в волосах которого замелькали первые сединки, Надя переехала жить к нему.
"На небо Орион влезает боком,
Закидывает ногу за ограду
Из гор и, подтянувшись на руках,
Глазеет, как я мучусь подле фермы,
Как бьюсь над тем, что сделать было б надо
При свете дня, что надо бы закончить
До заморозков. А холодный ветер
Швыряет волглую пригоршню листьев
На мой курящийся фонарь, смеясь
Над тем, как я веду свое хозяйство,
Над тем, что Орион меня настиг.
Скажите, разве человек не стоит
Того, чтобы природа с ним считалась?"
Так Брэд Мак-Лафлин безрассудно путал
Побасенки о звездах и хозяйство.
И вот он, разорившись до конца,
Спалил свой дом и, получив страховку,
Всю сумму заплатил за телескоп:
Он с самых детских лет мечтал побольше
Узнать о нашем месте во Вселенной.
"К чему тебе зловредная труба?" -
Я спрашивал задолго до покупки.
"Не говори так. Разве есть на свете
Хоть что-нибудь безвредней телескопа
В том смысле, что уж он-то быть не может
Орудием убийства? - отвечал он. -
Я ферму сбуду и куплю его".
А ферма-то была клочок земли,
Заваленный камнями. В том краю
Хозяева на фермах не менялись.
И дабы попусту не тратить годы
На то, чтоб покупателя найти,
Он сжег свой дом и, получив страховку,
Всю сумму выложил за телескоп.
Я слышал, он все время рассуждал:
"Мы ведь живем на свете, чтобы видеть,
И телескоп придуман для того,
Чтоб видеть далеко. В любой дыре
Хоть кто-то должен разбираться в звездах.
Пусть в Литлтоне это буду я".
Не диво, что, неся такую ересь,
Он вдруг решился и спалил свой дом.
Весь городок недобро ухмылялся:
"Пусть знает, что напал не на таковских!
Мы завтра на тебя найдем управу!"
Назавтра же мы стали размышлять,
Что ежели за всякую вину
Мы вдруг начнем друг с другом расправляться,
То не оставим ни души в округе.
Живя с людьми, умей прощать грехи.
Наш вор, тот, кто всегда у нас крадет,
Свободно ходит вместе с нами в церковь.
А что исчезнет - мы идем к нему,
И он нам тотчас возвращает все,
Что не успел проесть, сносить, продать.
И Брэда из-за телескопа нам
Не стоит допекать. Он не малыш,
Чтоб получать игрушки к рождеству -
Так вот он раздобыл себе игрушку,
В младенца столь нелепо обратись.
И как же он престранно напроказил!
Конечно, кое-кто жалел о доме,
Добротном старом деревянном доме.
Но сам-то дом не ощущает боли,
А коли ощущает - так пускай:
Он будет жертвой, старомодной жертвой,
Что взял огонь, а не аукцион!
Вот так единым махом (чиркнув спичкой)
Избавившись от дома и от фермы,
Брэд поступил на станцию кассиром,
Где если он не продавал билеты,
То пекся не о злаках, но о звездах
И зажигал ночами на путях
Зеленые и красные светила.
Еще бы - он же заплатил шесть сотен!
На новом месте времени хватало.
Он часто приглашал меня к себе
Полюбоваться в медную трубу
На то, как на другом ее конце
Подрагивает светлая звезда.
Я помню ночь: по небу мчались тучи,
Снежинки таяли, смерзаясь в льдинки,
И, снова тая, становились грязью.
А мы, нацелив в небо телескоп,
Расставив ноги, как его тренога,
Свои раздумья к звездам устремили.
Так мы с ним просидели до рассвета
И находили лучшие слова
Для выраженья лучших в жизни мыслей.
Тот телескоп прозвали Звездоколом
За то, что каждую звезду колол
На две, на три звезды - как шарик ртути,
Лежащий на ладони, можно пальцем
Разбить на два-три шарика поменьше.
Таков был Звездокол, и колка звезд,
Наверное, приносит людям пользу,
Хотя и меньшую, чем колка дров.
А мы смотрели и гадали: где мы?
Узнали ли мы лучше наше место?
И как соотнести ночное небо
И человека с тусклым фонарем?
И чем отлична эта ночь от прочих?
Перевод А. Сергеева
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
