Это не тот Коля, что из предыдущего рассказа. Это другой Коля. Тоже ныне покойный, к сожалению.
Правда, некоторые восточные мудрости и религии, где-то в Индии и окрестностях, не приветствуют сожалеть об ушедших в лучший мир. На то он мир и лучший, чтоб там им было лучше.
Но это лучше ушедшим. Нам, оставшимся в подлунном мире, не очень так чтоб. У нас, земных, остаётся заметная брешь в карме. Когда уходят те, о ком потом долго вспоминаешь. Тем более, вспоминаешь тепло, как о части собственной жизни.
Но – оставим лирические отступления и перейдём ближе к тёплым воспоминаниям.
Коля был разгильдяем. Весёлым таким, чисто русским разгильдяем. Любителем красного словца, ни на кого не держащим зла, щедрым на кесарево, когда дело касалось необходимости принять стакан для расширения душевных горизонтов. В общем, рубаха парень был Коля. Свой в доску.
От него мне досталось несколько словесных комбинаций, которыми я пользуюсь, при случае, по сей день. Коля был мастер метко вербально характеризовать некоторые повседневные вещи. Он не повторял банальности, затёртые народные аллюзии и навязчивые спорные истины. Он использовал свои слова.
Например, люблю я его перл “воткнуть глаз”. Это означает вроде простое действие, обычно имеющее смысл “оценить, посмотреть”. Но с точки зрения такого ухаря, как Коля, это звучит именно как “воткнуть глаз”.
– Как ты, Коль, думаешь, провода там не схлёстнуты? – Дык… Палыч… надо дойти, воткнуть глаз, там и скажу точно.
Коля, с тех пор, как я был с ним знаком, работал монтёром. Телефонной связи. Когда ещё телефоны были только проводными да кабельными. Провода, в особенности в сельской местности, были ржавыми, столбы – гнилыми, связь – не скажу какая за отсутствием подходящих приличных слов. Основная неисправность у связиста была проста как мир – либо где-то не было контакта, либо этот контакт был там, где его быть не должно. Над этим “где-то” мы с Колей и нашими коллегами тогда и работали.
В общем, наша деятельность была насыщена поводами для применения Колиного краснобайства и расширения душевных горизонтов.
********************************
Частенько приходит мне на память такая хохма, связанная с Колей.
Едем мы с ним из какой-то деревни с ремонтных работ на грузовике. Зимой. В кабине трое – водитель, я и Коля. Въехали в наш райцентр, движемся по окраинам.
Навстречу нам, по проезжей части (тротуар замело, не пройти) идут прохожие. Дело житейское, зимой, бывает, кроме большой дороги, снег нигде не чистят. Водитель рулит аккуратно, иногда пробавляясь лёгким матерком в адрес коммунальных служб и слишком беспечных граждан.
И вот среди этих граждан видим – идёт не спеша Алла.
Это одна красивая дама, работающая в Белом Доме. В местной власти, то бишь.
Дама уважаемая, такая вся положительная и не без женского шарма.
– О!!! – Коля увидел Аллу. – Алка. Я с ней спал, – заявляет Коля во всеуслышание.
Мы с водителем Женей переглянулись. Грузовик в этот момент попал на дорожный ухаб и мы дружно клацнули челюстями от нежданного толчка.
Я засомневался в его сентенции сразу. Я Аллу знал довольно неплохо. Она когда-то была моей соседкой. Мы даже встречались на каком-то новогоднем корпоративе. Моя тогдашняя жена тоже работала в Белом Доме и я был мобилизован туда по протоколу. Подвыпив, я с Аллой даже танцевал вприжимку очень вызывающе и это было строго поставлено мне на вид по возвращению с пьянки.
Коля демонстрировал нам свою широко улыбающуюся довольную ряху и смаковал эффект от своего сенсационного сообщения.
Алла не могла спать с Колей. По всем предпосылкам и послессылкам. По всем человеческим параметрам. Это было неправдой, которую мне, как благородному мужу (по Акунину), следовало опровергнуть.
– Коля. Ты лжёшь (*здесь было употреблено другое слово). Этого не было, потому что не могло быть никогда. Алла на тебя, охламона хренова, и не посмотрела бы. Если б на земле не осталось ни одного мужика, кроме тебя, она бы и тогда тебя игнорировала. (Этот я переиначил слова одной моей любимой женщины, которая примерно так высказалась о своём начальнике). Ты, блин, уёдрище страшное, а не герой ея романа. И не будешь им никогда.
Такую примерно тираду я ему по-дружески и высказал.
Коля утёр слюни с идиотски улыбающихся губ и спокойно парировал: Филь, не поверишь, но – спал.
Требуем подробностей – говорил наш с Женей пламенный взор, направленный прямо в Колино ничтоже сумняшееся чело.
Его поднятые брови и снисходительный простецкий взгляд говорил – вы, лишенцы, сироты сексуальные, импотенты, двух слов при Алле связать не способные, и плевком под моею подошвой не достойны распластаться. Щас я вас поучу, сопляков, как обращаться с Прекрасными Дамами.
И так тихонько излагает: в детском саду, каторжане. В одной кровати. Спал. Чего было, то было, не вырубишь топором.
– Я в детский сад с ней ходил. Она тогда всего боялась, дичилась, пряталась обычно по углам. В тихий час боялась спать одна на своей кровати. А моя стояла рядом. Вот она ко мне под одеяло и залезала. Это щас она гранд-дама, а тогда была страшненькая, вся кривая-косая, растрёпанная, такой чертёнок. Я сам её боялся в кровати. Честно, отцы. Вот так вот.
Наше ландо степенно проплыло мимо Аллы.
Я, аки благородный муж, продемонстрировал ей отдачу воинской чести. Как генерал на лимузине, медленно следовавший вдоль строя бравых воинов.
Алла помахала мне ручкой и улыбнулась.
Коля выдвинул вперёд свою небритую челюсть и скрёб грубой дланью щетину, непрерывно хмыкая.
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
