Это не тот Коля, что из предыдущего рассказа. Это другой Коля. Тоже ныне покойный, к сожалению.
Правда, некоторые восточные мудрости и религии, где-то в Индии и окрестностях, не приветствуют сожалеть об ушедших в лучший мир. На то он мир и лучший, чтоб там им было лучше.
Но это лучше ушедшим. Нам, оставшимся в подлунном мире, не очень так чтоб. У нас, земных, остаётся заметная брешь в карме. Когда уходят те, о ком потом долго вспоминаешь. Тем более, вспоминаешь тепло, как о части собственной жизни.
Но – оставим лирические отступления и перейдём ближе к тёплым воспоминаниям.
Коля был разгильдяем. Весёлым таким, чисто русским разгильдяем. Любителем красного словца, ни на кого не держащим зла, щедрым на кесарево, когда дело касалось необходимости принять стакан для расширения душевных горизонтов. В общем, рубаха парень был Коля. Свой в доску.
От него мне досталось несколько словесных комбинаций, которыми я пользуюсь, при случае, по сей день. Коля был мастер метко вербально характеризовать некоторые повседневные вещи. Он не повторял банальности, затёртые народные аллюзии и навязчивые спорные истины. Он использовал свои слова.
Например, люблю я его перл “воткнуть глаз”. Это означает вроде простое действие, обычно имеющее смысл “оценить, посмотреть”. Но с точки зрения такого ухаря, как Коля, это звучит именно как “воткнуть глаз”.
– Как ты, Коль, думаешь, провода там не схлёстнуты? – Дык… Палыч… надо дойти, воткнуть глаз, там и скажу точно.
Коля, с тех пор, как я был с ним знаком, работал монтёром. Телефонной связи. Когда ещё телефоны были только проводными да кабельными. Провода, в особенности в сельской местности, были ржавыми, столбы – гнилыми, связь – не скажу какая за отсутствием подходящих приличных слов. Основная неисправность у связиста была проста как мир – либо где-то не было контакта, либо этот контакт был там, где его быть не должно. Над этим “где-то” мы с Колей и нашими коллегами тогда и работали.
В общем, наша деятельность была насыщена поводами для применения Колиного краснобайства и расширения душевных горизонтов.
********************************
Частенько приходит мне на память такая хохма, связанная с Колей.
Едем мы с ним из какой-то деревни с ремонтных работ на грузовике. Зимой. В кабине трое – водитель, я и Коля. Въехали в наш райцентр, движемся по окраинам.
Навстречу нам, по проезжей части (тротуар замело, не пройти) идут прохожие. Дело житейское, зимой, бывает, кроме большой дороги, снег нигде не чистят. Водитель рулит аккуратно, иногда пробавляясь лёгким матерком в адрес коммунальных служб и слишком беспечных граждан.
И вот среди этих граждан видим – идёт не спеша Алла.
Это одна красивая дама, работающая в Белом Доме. В местной власти, то бишь.
Дама уважаемая, такая вся положительная и не без женского шарма.
– О!!! – Коля увидел Аллу. – Алка. Я с ней спал, – заявляет Коля во всеуслышание.
Мы с водителем Женей переглянулись. Грузовик в этот момент попал на дорожный ухаб и мы дружно клацнули челюстями от нежданного толчка.
Я засомневался в его сентенции сразу. Я Аллу знал довольно неплохо. Она когда-то была моей соседкой. Мы даже встречались на каком-то новогоднем корпоративе. Моя тогдашняя жена тоже работала в Белом Доме и я был мобилизован туда по протоколу. Подвыпив, я с Аллой даже танцевал вприжимку очень вызывающе и это было строго поставлено мне на вид по возвращению с пьянки.
Коля демонстрировал нам свою широко улыбающуюся довольную ряху и смаковал эффект от своего сенсационного сообщения.
Алла не могла спать с Колей. По всем предпосылкам и послессылкам. По всем человеческим параметрам. Это было неправдой, которую мне, как благородному мужу (по Акунину), следовало опровергнуть.
– Коля. Ты лжёшь (*здесь было употреблено другое слово). Этого не было, потому что не могло быть никогда. Алла на тебя, охламона хренова, и не посмотрела бы. Если б на земле не осталось ни одного мужика, кроме тебя, она бы и тогда тебя игнорировала. (Этот я переиначил слова одной моей любимой женщины, которая примерно так высказалась о своём начальнике). Ты, блин, уёдрище страшное, а не герой ея романа. И не будешь им никогда.
Такую примерно тираду я ему по-дружески и высказал.
Коля утёр слюни с идиотски улыбающихся губ и спокойно парировал: Филь, не поверишь, но – спал.
Требуем подробностей – говорил наш с Женей пламенный взор, направленный прямо в Колино ничтоже сумняшееся чело.
Его поднятые брови и снисходительный простецкий взгляд говорил – вы, лишенцы, сироты сексуальные, импотенты, двух слов при Алле связать не способные, и плевком под моею подошвой не достойны распластаться. Щас я вас поучу, сопляков, как обращаться с Прекрасными Дамами.
И так тихонько излагает: в детском саду, каторжане. В одной кровати. Спал. Чего было, то было, не вырубишь топором.
– Я в детский сад с ней ходил. Она тогда всего боялась, дичилась, пряталась обычно по углам. В тихий час боялась спать одна на своей кровати. А моя стояла рядом. Вот она ко мне под одеяло и залезала. Это щас она гранд-дама, а тогда была страшненькая, вся кривая-косая, растрёпанная, такой чертёнок. Я сам её боялся в кровати. Честно, отцы. Вот так вот.
Наше ландо степенно проплыло мимо Аллы.
Я, аки благородный муж, продемонстрировал ей отдачу воинской чести. Как генерал на лимузине, медленно следовавший вдоль строя бравых воинов.
Алла помахала мне ручкой и улыбнулась.
Коля выдвинул вперёд свою небритую челюсть и скрёб грубой дланью щетину, непрерывно хмыкая.
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
