Мой друг купил робота.
Нет-нет, все гораздо банальней. Он купил робот-пылесос. Выбрал какую-то дорогущую модель и… завел себе уборщика. У кота был траур. Он не понимал, зачем им нужен этот жесткий холодный Третий. Я уверен, что кот так и назвал злосчастного робота: Третий-Лишний. В первую же ночь кот гордо удалился из дома. Впрочем, на этом описание отношений кот-пылесос заканчиваются, ибо мы не собираемся провести в этом доме более одной ночи. Хотя дом этот я очень люблю, и он вполне заслуживает особого к себе внимания. Но, пожалуй, в следующий раз. Дом стоит на старой, тихой улице. С одной стороны, в самом центре, с другой - чуть в стороне от суеты. Старый двухэтажный кирпичный дом, со стенами в метр толщиной. Причем там, где штукатурка обвалилась (в местах стока дождевой воды, например) видно, что кирпич не простой, а плинфа. Это византийский тонкий квадратный кирпич. В моем городе многие дома даже начала прошлого века строили все еще из него. В таком доме прохладно летом и тепло зимой. Но самое главное достоинство дома состоит в том, что у него есть внутренний дворик с садиком. Этот садик… Нет, как-нибудь в другой раз. Вернемся к моему другу. Надо сказать, что он уже давно живет один. Он совсем не нелюдимый, наоборот, весьма общителен и обладает хорошим чувством юмора. Просто так печально сложилось, а ввиду своей полной самодостаточности, это одиночество не особо его и парило. Забияка рыжий кот и он – вот, собственно, много лет, как и все обитатели дома с высоченными потолками, толстенными стенами, высокими рассохшимися дверьми и скрипучими половицами. Надо ли говорить, что эта холостяцкая квартира отнюдь не сияла чистотой и ухоженностью? Так вот в тот, можно сказать, свой первый день рождения, робот пировал. Он обжирался пылью, ворчливо сжевывал сухих мух и комаров, пихался в плинтус, пытаясь добраться до лакомого кусочка в самом углу и начисто стирал тропинки, которые неделями прокладывали в пустыне квартиры кот и его хозяин, двигаясь между оазисами кухни, туалета и спальни. Столовая и гостевая комнаты были объявлены как терра инкогнита и заперты от искушения. Идиллия, что говорить? Один сидит за компом и моделирует очередной 3-D храм, другой деловито работает по дому. Кот воюет в сопредельных территориях вне дома. И тишина. Полная тишина. Робот очередной раз тыркнулся в ножку этажерки, пытаясь добраться до соблазнительного дохлого паучка, и тут на него грохнулась какая-то рухлядь сверху – рулоны, книги, линейки и прочее. Друг было встрепенулся, хотел встать и пойти посмотреть, в чем дело, но отвлекся на зазвонивший телефон.
В пять утра... Я говорил, что дом стоит в тихом центре? Так вот, в пять утра там слышен только шелест паучьих лапок и умиротворенное посапывание недавно заснувшего хозяина. И вдруг громко и отчетливо звучит весьма властный голос:
– Уберите с меня посторонний предмет!
Надо ли говорить, что хозяин дома подскочил аж до потолка, окончательно проснувшись только вновь оказавшись на кровати? В холодном поту, прижав руку к груди, чтоб не выронить бешено колотящееся сердце, он долго сидел, пытаясь осознать, что именно он слышал. Слов спросонья он не разобрал, но речь-то была человеческая! Тишина вновь разливалась по дому, заползала в голову, убеждая, что ничего не было, все привиделось. Друг прилег, натянул одеяло под подбородок и вдруг снова отчетливо услышал:
– Уберите с меня посторонний предмет!
Я говорил, что у него очень хорошее чувство юмора? Это не правда, потому что через десять минут он, хихикая и повизгивая, уже рассказывал по телефону эту зловещую историю вашему покорному слуге, подняв его с постели и убедив, что все пока живы и здоровы, но позвонить он должен был именно сейчас. А, может, просто дело в стрессе. Не каждый пылесос по ночам разговаривает!
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
