Миша не то что бы верил в Бога. Так это его состояние назвать, пожалуй, нельзя – вера.
Скорее, он был убеждён в наличии того, кого люди всегда называли – Бог.
Только люди – они всё упрощали. Так им, людям, было удобно. Бог – это такая, по их мнению, высшая сущность. По образу и подобию их самих. Точнее, они – как бы по образу и подобию Бога. Бог располагает тем, что люди только предполагают. И судит, и наказывает, и поощряет землян, изгнанных из рая небесного. И много ещё подобных джазовых стандартов о Боге. Записанных в разнообразных скрижалях.
Это всё очень просто, думал Миша. Не сказать, чтоб всё было совсем не так. По его скромному суждению, высшая сущность устроена много как сложнее. И по отношению к людям в том числе.
В нашей правдивой истории мы не будем углубляться в сложности. Для доходчивости мы будем считать, что Миша просто верил в Бога. Так же, как все верующие. Уравняем его с людьми, не склонными к глубокому осмысливанию.
Хотя, по правде надо бы сказать, что Миша понимал, что скрижали писались давно. Для менее думающего контингента.
Миша был убеждён, что Бог есть. В этом ему было по жизни дано несколько неопровержимых доказательств. Без этих своих случаев он давно бы лежал на два метра ниже уровня земли.
Ан нет, жив по сей день.
По скрижалям выходило, что он, как стоящий на ступени развития материи ниже Бога, имеет возможность держать с Господом связь через тонкие информационные нити. Молитвы, например. Мантры. Написанное и прочитанное Слово, что от Бога. Те же скрижали – Библия, Коран, другие священные тексты. Да мир, наконец, каков он есть. Смотри, любуйся его гармонией да делай выводы. Sapienti sat, как говорится. Умному достаточно.
Ему нравилось держать связь. Он по-своему молился и излагал Господу свои просьбы.
Миша не просил у Него жизненных благ, лёгкости бытия и какого-то неконкретного счастья. То, что всем будет счастье – это цыганская мантра. В цыганскую звезду он не верил.
Миша знал, что идёт по своему пути дао. Или несёт свой крест – в разных скрижалях это называется по-разному. И знал, что путь сей нелёгок. Испытаний Господь посылает каждому, и ему в том числе – не больше и не меньше, чем положено.
Поэтому основная идея его молитв и просьб к Богу заключалась в одном – да будет на всё воля твоя, Господи. Что не делается, всё к лучшему.
Но иногда он поступал так. Наберёт, скажем, воды из колодца, скажет: ”Благодарю, Господи, за воду твою. Дай, Господи, не последний раз”. Или – попарится в русской бане. ”Благодарю, Господи, за баню твою. Дай, Господи, не последний раз. Яви милость твою нам, недостойным”.
После посещения родных мест, матери и брата с семьёй, он всегда благодарил Бога за этот визит. Дай, говорит, Господи, не последний раз побывать в родных краях. Да будет на всё воля твоя.
А Господь всё слышал. На то он и Господь.
По скрижалям, обращение верующего человека по праведному поводу не остаётся напрасным. Не бывает всуе.
Поводы не противоречили праведности. Повторение таких действий зла не несло. Не поленюсь сказать ещё раз – Миша не просил себе гор золотых и безграничного поросячьего ощущения полного корыта. Не просил дьявольски красивых женщин. Он просил у Бога весьма простых вещей – ещё раз набрать свежей воды, попариться в бане, посетить родных. Как оказать ему в этом? Господь не отказывал.
Поэтому Миша жил уже очень долго на этом свете. Видимо, даже дольше, чем отмерено было ему на пути дао.
Каждый раз, зачерпнув воды из колодца, Миша повторял свою скромную просьбу. Бог не мог её не принять. Потому, что при отказе нарушался бы какой-либо строгий космический закон, вроде того, что любовь должна вызывать ответную любовь. Ибо написано в скрижалях: стучите – да открыто вам будет. Просите – и дано вам будет. Каким судом судите – таким и вас будут судить.
Миша ещё бы добавил от себя: любите – и вас полюбят такой же любовью. Ибо одно вытекает из другого.
Этот закон в людском стаде действовал редко. Можно сказать, что не действовал вообще. Люди есть люди. Им, как правило, закон не писан. В людском стаде старательно работает дьявол. Или чёрт, сатана, люцифер, шайтан, князь тьмы, падший ангел – разные скрижали его называют по-разному. Людское общество – это его место работы.
Миша не изучал диалектического материализма. Не знал таких фишек, как единство и борьба противоположностей. Но он чувствовал, что и дьявол в этом мире к месту. Для необходимых как бы сдержек и противовесов.
Космические законы, думал он, полны соблазнов их нарушения. На то он и закон, чтоб его нарушали. Поэтому Миша избегал человеческого общества, насколько это было возможно.
Но тут – Бог. При общении с Богом космические законы не нарушаются. Иначе – хаос. Противоположность божьему мироустройству.
И с животными примерно так же. На любовь к животным эти меньшие братья в большинстве случаев отвечают любовью. Такой же чистой и светлой. Миша это заметил давно.
И вот что получалось от Мишиного с Богом общения. Доверяя Богу свой путь дао, Миша шёл по нему и шёл. Не без трудностей, не без испытаний, но шёл. Долго. Потому, что Бог ему не отказывал в его маленьких просьбах. Не мог отказать.
Но вот задумался Господь (это мы для простоты так скажем – задумался, чтоб понятнее было) – а доколе? Ведь путь-то не бесконечен для любого, верующего и неверующего. Миша, конечно, и конец пути примет с благодарностью. Но как быть с его скромной просьбой – не последний раз… чего там? Очередную весну встретить? Этой зимой… по графику… дак уж пора бы… Но как быть с праведным обращением?
И в очередной раз переносил Господь Мишин уход… до следующей весны… до следующей бани… до очередной накормленной бездомной кошки… до очередного ведра воды из колодца.
Тогда Он решил – а не послать ли Мише испытание? Скажем, чтоб он не мог говорить. Как он тогда донесёт до меня свои просьбы? А не Иов ли он наших дней?
И так случилось. Голосовые связки у Миши после какой-то инфекции атрофировались. Миша онемел.
Да только не перестал к Богу обращаться со своими бесхитростными просьбами. Он не просил вернуть ему голос. Он начал писать свои мантры на всём, на чём мог писать его карандашик. На бумаге, на столбе колодца, на брёвнах бани, на жёлтом осеннем листе.
Ну что с этим поделаешь? Праведную просьбу с благодарностью Богу можно выразить по-разному. В том числе и письменно.
Потом Миша ожёг пальцы и ладони рук. Работая в котельной детского сада, споткнулся и упал в кучу горячей золы, которую только что выгреб из топки.
После долгого лечения писать он уже не мог. Руками.
Но он научился писать ногами. И зубами.
Нет, подумал Господь. Этого так просто с панталыку не сбить. Это кремень, а не человек.
Миша пережил всех родных, близких, друзей. Он любил этот мир. Он всегда пел осанну его гармонии. В любых условиях. Всегда восхищался в глубине скромнейшей души высшей мудрости, которая его создавала.
И мудрый Господь, взирая на Мишу, сидящего в инвалидной коляске на балконе очередного приюта для престарелых, полностью парализованного, явственно слышит идущий изнутри этого человека невысказанный, ненаписанный, но мощный мысленный поток: Благодарю, Господи, за ещё один рассвет, увиденный мной на этом балконе. Прости меня, грешного… яви милость твою мне, недостойному. … дай, Господи, не последний.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
