В больнице №26 города Санкт-Петербурга работала медицинской сестрой милая и красивая девушка Мариночка, она считалась самой лучшей и обаятельной девушкой на всем гастроотделении, и ухаживала за больными так, словно ей это доставляло удовольствие.
Марина приходила на работу утром и дежурила целые сутки, работа ей нравилась, хотя и считалась низкооплачиваемой, но она ее не желала бросать, так как была опытной сестрой милосердия, и делилась опытом с другими.
Приходя на работу, она думала постоянно о своем новом возлюбленном, которого повстречала недавно в своей жизни. В перерывах она отдыхала в сестринской, и там болтала со своими подругами медсестрами обо всем, в том числе и о своей сильной любви и страсти. Весь вечер накануне красавица Марина сильно ревновала своего молодого человека к одной известной Питерской проститутке, с которой у него еще до нее завязался роман, она знала, что он ей изменяет, но до поры мерилась с этим.
Она не дождалась своего парня и пошла утром на дежурство в больницу, он всегда обещал ее провожать до работы и обратно, но сегодня этого не произошло, и Марина сходила с ума.
Этой ночью, ее молодой человек зажигал по полной, в объятиях молодой и юной проститутки, по имени Юля, и не застав под утро свою любимую дома, он поехал к ней в больницу на свидание, но наша Мариночка не ждала никого, она дежурила у себя на гастроотделении иногда вспоминая и нервничая, желая, во что бы, то не стало наставить рога своему возлюбленному прямо на рабочем месте.
Она толком не выспалась после этой бессонной ночи, и не знала, что ей делать, у нее было всегда много поклонников, она всегда пользовалась большим успехом у мужчин, и один из них работал, на другом отделении главврачом, и часто посещал Мариночку.
Ее поклонник главврач ждал милую Марину ослепленный ее красотой, и желал ее уже давно, но она ему отказывала и ломалась когда он к ней приставал в сестринской. Но в этот день все складывалось иначе, Марина встретилась с ним в коридоре заплаканная и расстроенная, и глав врач захотел ее успокоить, ему очень хотелось обладать такой внеземной красотой по имени Марина.
Он попытался ее успокоить, а она страдала еще пуще, от этого у главврача заблестели глаза, он понимал, что Марина может сегодня быть ласкова с ним и отдаться ему, для этого надо немного всего лишь сочувствие и нежность.
Он обнял ее и приговаривал:
– Милая, не расстраивайся, я помогу тебе, расскажи мне все, - лаская и обнимая, завел к себе в кабинет.
- Я ревную, я так ревную его, - продолжала плакать медсестричка, а он продолжал ее ласкать, проникая своей рукой под белый халатик сестры милосердия, она ничего не понимала, лаская прелестные упругие груди красавицы врач шептал ей на ушко:
- Моя Мариночка! Я вас так желаю! - облизывал языком ее ушки, и запустил свою руку, в промежность между ее ножек, этим доставил медсестре массу удовольствия.
Она не ломалась, а наслаждалась сладкой любовной мукой желая забыть про все на свете. С Мариной творилось, что- то просто немыслимое, она отдавалась главврачу, изгибалась и стонала, а он мучил её как безумный, и продолжал творить с нею всё что хотел, имел её, вставляя ей снова и снова, она просила:
- Еще, еще!
Она так хотела изменить, делала это с удовольствием отдаваясь со страстью. Марина лежала на диване с раздвинутыми ногами когда всё кончилось, и немогла придти в себя от того что сейчас с ней случилось, она никому не давала, и вот с ней это произошло, с новым любовником который до нее так давно домогался.
Она отдалась главврачу в первый раз, а затем ему напомнила:
- Всё было прекрасно, мой дорогой! Но, я сейчас на работе и должна её выполнять!
– Я прекрасно вас понимаю, Мариночка!
Медсестричка быстро поднялась с дивана, на котором главврач её имел впервые, надела свой халатик и удалилась, забыв надеть лифчик и прозрачные белые трусики.
Словно пятна на белой рубахе,
проступали похмельные страхи,
да поглядывал косо таксист.
И химичил чего-то такое,
и почёсывал ухо тугое,
и себе говорил я «окстись».
Ты славянскими бреднями бредишь,
ты домой непременно доедешь,
он не призрак, не смерти, никто.
Молчаливый работник приварка,
он по жизни из пятого парка,
обыватель, водитель авто.
Заклиная мятущийся разум,
зарекался я тополем, вязом,
овощным, продуктовым, — трясло, —
ослепительным небом на вырост.
Бог не фраер, не выдаст, не выдаст.
И какое сегодня число?
Ничего-то три дня не узнает,
на четвёртый в слезах опознает,
ну а юная мисс между тем,
проезжая по острову в кэбе,
заприметит явление в небе:
кто-то в шашечках весь пролетел.
2
Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрёстною рифмой катрен.
Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.
То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель
то бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.
Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.
Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.
Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
3
Говори, не тушуйся, о главном:
о бретельке на тонком плече,
поведенье замка своенравном,
заточённом под коврик ключе.
Дверь откроется — и на паркете,
растекаясь, рябит светотень,
на жестянке, на стоптанной кеде.
Лень прибраться и выбросить лень.
Ты не знала, как это по-русски.
На коленях держала словарь.
Чай вприкуску. На этой «прикуске»
осторожно, язык не сломай.
Воспалённые взгляды туземца.
Танцы-шманцы, бретелька, плечо.
Но не надо до самого сердца.
Осторожно, не поздно ещё.
Будьте бдительны, юная леди.
Образумься, дитя пустырей.
На рассказ о счастливом билете
есть у Бога рассказ постарей.
Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.
4
«Интурист», телеграф, жилой
дом по левую — Боже мой —
руку. Лестничный марш, ступень
за ступенью... Куда теперь?
Что нам лестничный марш поёт?
То, что лестничный всё пролёт.
Это можно истолковать
в смысле «стоит ли тосковать?».
И ещё. У Никитских врат
сто на брата — и чёрт не брат,
под охраною всех властей
странный дом из одних гостей.
Здесь проездом томился Блок,
а на память — хоть шерсти клок.
Заключим его в медальон,
до отбитых краёв дольём.
Боже правый, своим перстом
эти крыши пометь крестом,
аки крыши госпиталей.
В день назначенный пожалей.
5
Через сиваш моей памяти, через
кофе столовский и чай бочковой,
через по кругу запущенный херес
в дебрях черёмухи у кольцевой,
«Баней» Толстого разбуженный эрос,
выбор профессии, путь роковой.
Тех ещё виршей первейшую читку,
страшный народ — борода к бороде,
слух напрягающий. Небо с овчинку,
сомнамбулический ход по воде.
Через погост раскусивших начинку.
Далее, как говорится, везде.
Знаешь, пока все носились со мною,
мне предносилось виденье твоё.
Вот я на вороте пятна замою,
переменю торопливо бельё.
Радуйся — ангел стоит за спиною!
Но почему опершись на копьё?
1991
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
