Я иду по вечернему пляжу. Он почти опустел и выглядит сиротой. Еще тёплый песок обволакивает ступни, редкие камешки приятно жмут в чувствительные точки пяток и взбадривают мой утомлённый организм. Сегодняшний день прошел бурно и тревожно. Сначала гудящий улей аэропорта, потом взмывающий ввысь аэробус, давление и свист в ушах, несъедобный обед из коробочки, потом еще безжалостный храп тучной соседки под боком.
И почему в детстве тот же путь, те же ощущения вызывали приступ счастья? Я помню, как замирало сердце, когда меня маленькую впервые решили прокатить на лайнере родители. Мама умилялась, наблюдая за моим восторгом. И шептала мне на ушко: «Полетели!» А я прилипла к иллюминатору, как виноградная улитка, и ползала по нему, ожидая чуда. Ожидание чуда в детстве - естественное состояние, когда не слышишь ничьих советов и увещеваний, когда голоса взрослых кажутся сиренами или гудками, не несущими в себе смысла. Ты просто ждёшь чуда и получаешь его отовсюду! Оно словно выстреливает в тебя разноцветными хлопьями сахарной ваты, кусочками печенья и брызжет в тебя манговым соком!
Мамы нет больше, и отца. И теперь я не могу даже вспоминать перелёт без судороги в теле. Вот если бы я могла летать без помощи самолёта, взмахнуть руками и полететь к облаку, плюхнуться в него всем весом и, слегка покачиваясь, смотреть вниз на проплывающие внизу зеленые квадраты полей, серые жилки дорог, мохнатые мшистые поросли вековых елей. Чуть помёрзнуть на высокооблачном ветру! Растрепаться волосами по-ведьмински и крикнуть во все горло страшным окриком! Но нет, чуда я больше не жду… Уже давно.
Я смотрю на тусклый диск розового солнца, медленно погружающийся в горизонт. Над морем летят две чайки, созывая криком последние лучи. А лучи пугаются их крика и гаснут в толще моря. Вода постепенно превращается из блестящей глади в тёмную пучину. Кажется, если заглянешь в неё повнимательнее, пойдёшь ко дну вместе со всеми своими метаниями, прозрениями и чаяниями. И никто не вспомнит, как шла здесь только что ты, такая сложная и уставшая. Взмахну немного руками, попытаюсь выплыть из тёмного омута морского, а он меня еще сильнее, еще плотнее обнимет и потащит, потащит вниз. К своей жемчужной холодной преисподней.
Я поглубже вдыхаю йодистый воздух, наполненный предчувствием ночи, уже пропитанный солёными слезами вселенной, готовой плакать вместе со мной. Мы будем с ней плакать под звёздным небом просто так, от пронзительности момента, без повода и без горя. Но все же от какой-то потаённой тоски. К утру от наших слез море станет чуть солонее, а душа моя станет немного светлее. Светлее настолько, что я смогу снова верить в чудо, смогу его дождаться. Оно придёт ко мне внезапно и сразу обнимет прохладой своей до мурашек, покачает меня на циановых волнах своих, убаюкает и нагреет юными лучами, которые пронзят дракона потаённой тоски блестящими мечами-кладенцами.
И стану я снова виноградной улиткой, набравшей в свой домик жемчужин из морской преисподней, набившей в свои рожки все звёзды ночного неба, наслушавшейся до глухоты чаек и надышавшейся плотно впрок. И плавно поползу по иллюминатору. И скажет мне вдруг вселенная, с которой мы плакали ночью вместе: «Полетели!»
Старик с извилистою палкой
И очарованная тишь.
И, где хохочущей русалкой
Над мертвым мамонтом сидишь,
Шумит кора старинной ивы,
Лепечет сказки по-людски,
А девы каменные нивы -
Как сказки каменной доски.
Вас древняя воздвигла треба.
Вы тянетесь от неба и до неба.
Они суровы и жестоки.
Их бусы - грубая резьба.
И сказок камня о Востоке
Не понимают ястреба.
стоит с улыбкою недвижной,
Забытая неведомым отцом,
и на груди ее булыжной
Блестит роса серебрянным сосцом.
Здесь девы срок темноволосой
Орла ночного разбудил,
Ее развеянные косы,
Его молчание удлил!
И снежной вязью вьются горы,
Столетних звуков твердые извивы.
И разговору вод заборы
Утесов, свержу падших в нивы.
Вон дерево кому-то молится
На сумрачной поляне.
И плачется, и волится
словами без названий.
О тополь нежный, тополь черный,
Любимец свежих вечеров!
И этот трепет разговорный
Его качаемых листов
Сюда идет: пиши - пиши,
Златоволосый и немой.
Что надо отроку в тиши
Над серебристою молвой?
Рыдать, что этот Млечный Путь не мой?
"Как много стонет мертвых тысяч
Под покрывалом свежим праха!
И я последний живописец
Земли неслыханного страха.
Я каждый день жду выстрела в себя.
За что? За что? Ведь, всех любя,
Я раньше жил, до этих дней,
В степи ковыльной, меж камней".
Пришел и сел. Рукой задвинул
Лица пылающую книгу.
И месяц плачущему сыну
Дает вечерних звезд ковригу.
"Мне много ль надо? Коврига хлеба
И капля молока,
Да это небо,
Да эти облака!"
Люблю и млечных жен, и этих,
Что не торопятся цвести.
И это я забился в сетях
На сетке Млечного Пути.
Когда краснела кровью Висла
И покраснел от крови Тисс,
Тогда рыдающие числа
Над бледным миром пронеслись.
И синели крылья бабочки,
Точно двух кумирных баб очки.
Серо-белая, она
Здесь стоять осуждена
Как пристанище козявок,
Без гребня и без булавок,
Рукой указав
Любви каменной устав.
Глаза - серые доски -
Грубы и плоски.
И на них мотылек
Крыльями прилег,
Огромный мотылек крылами закрыл
И синее небо мелькающих крыл,
Кружевом точек берег
Вишневой чертой огонек.
И каменной бабе огня многоточие
Давало и разум и очи ей.
Синели очи и вырос разум
Воздушным бродяги указом.
Вспыхнула темною ночью солома?
Камень кумирный, вставай и играй
Игор игрою и грома.
Раньше слепец, сторох овец,
Смело смотри большим мотыльком,
Видящий Млечным Путем.
Ведь пели пули в глыб лоб, без злобы, чтобы
Сбросил оковы гроб мотыльковый, падал в гробы гроб.
Гоп! Гоп! В небо прыгай гроб!
Камень шагай, звезды кружи гопаком.
В небо смотри мотыльком.
Помни пока эти веселые звезды, пламя блистающих звезд,
На голубом сапоге гопака
Шляпкою блещущий гвоздь.
Более радуг в цвета!
Бурного лета в лета!
Дева степей уж не та!
1919
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
